На главную страницу

Физика Астрономия Науки о Земле Химия
Технология Психология Экономика Разное
Биология Медицина История Социальные науки

М. Я. Важнов
А. П. Завенягин: страницы жизни
(главы из книги)

На исходе войны

— Рассказывают, первое крупное поручение Завенягину в „атомном проекте“ связано с Германией. Будто бы ездил туда за немецкими учёными. … Наверное, поэтому на отдельном „стенде“ выставлены документы об этой поездке?

— Да, их можно посмотреть. Но к ядерной программе А.П. привлекли раньше, ещё в военное время. Что же касается „немецкого следа“ в его биографии, то он действительно есть, и достигнутые тогда результаты сыграли заметную роль в решении поставленной задачи.

 

Операция началась весной 1945 года.

13 апреля 1945 года советские войска овладели Веной, и сразу же в Австрии появились „разведчики“: Институт радия „навестили“ директор НИИ–9 В.Б. Шевченко и представитель Лаборатории № 2 АН СССР И.Н. Головин. Они выясняли возможность изъять оборудование и различные химреагенты. Поскольку один из командированных имел прямое отношение к 9-му Управлению ГУГМП НКВД, можно с уверенностью говорить о том, что А.П. Завенягин был среди тех, кто санкционировал эту поездку.

Итак, „разведка боем“ состоялась. Но главные события начали разворачиваться со 2 мая. В день, когда пал Берлин, с подмосковного аэродрома в поверженную столицу фашистской Германии вылетел самолёт с необычными пассажирами. На борту находились замнаркома внутренних дел А.П. Завенягин, В.А. Махнев, учёные, специалисты Лаборатории № 2 АН СССР… Фамилии некоторые известны — Ю.Б. Харитон, И.К. Кикоин, Г.Н. Флёров, Л.А. Арцимович, Л.М. Неменов… По некоторым сведениям, был ещё один „борт“, и общая группа „экскурсантов“ достигла порядка 30 человек. 3 мая они уже на месте, а с 4-го началась работа, длившаяся полтора месяца.

К выполнению задания были подключены два спецотдела НКВД под руководством генерала В.А. Кравченко. Конкретно речь шла о спецгруппе П.М. Сидоренко (до перехода в Первое Главное управление — начальник 5-го Спецотдела НКВД), которую курировал лично А.П. Завенягин.

Для конспирации почти всех обрядили полковниками, хотя многим военная форма явно не шла. Но это частности…

Что предстояло сделать?

Как пишут И.С. Дровеников и С.В. Романов, „какого-либо точного плана действий у группы, похоже, не было. О предстоящей поездке участники узнали в самом конце апреля. Посвящён в предстоящую задачу был лишь Ю.Б. Харитон, да и то в самом общем виде, а именно: „…посмотреть, каково же состояние [дел], что удастся найти [и] в какой мере немцы продвинулись в разработке ядерного оружия“.

Еще в самолёте, впервые официально огласив суть задания, А.П. Завенягин спросил И.К. Кикоина, знает ли тот немецкие институты, которые в принципе могли быть связаны с решением интересующих проблем. Такой список был тут же составлен, и первое место в нём занял Институт Кайзера Вильгельма (Kaiser Wilhelm Institute), за которым следовали Берлинский университет, Берлинское техническое училище и др.

В некоторых источниках утверждается, что второй после розыска материалов о немецких разработках по использованию ядерной энергии была задача „найти уран и торий и их соединения, потому что с этим делом у нас было трудно“. Но предложенная интерпретация плана командировки менее правдоподобна, о чём ещё будет повод сказать.

К моменту начала работы формулировка „могли быть связаны“ обрела конкретность: кто и какое оборудование — промышленное и лабораторное, аппаратурное оформление, реактивы, документация… А Кручинин, к примеру, зафиксировал итоговую программу: „Группа занималась поиском и отправкой в СССР немецких специалистов, имевших отношение к атомной проблеме, демонтажем и отправкой оборудования с предприятий“.

И „полковники“, а также, как минимум, один „майор“ (Д.Л. Симоненко; „звание“ ещё одного, В.А. Давиденко, неизвестно) принялись за дело. Предположительно, они разделились на два „отряда“ — поиск оборудования и специалистов вели порознь.

За время поездки Государственный Комитет Обороны по меньшей мере дважды принимал решения, определявшие содержание работы группы. Так, уже 10 мая „узаконен“ вывоз имущества Физического института Общества Кайзера Вильгельма для Лаборатории № 2 АН СССР; 31 мая директива ГКО касалась изъятия специального лабораторного оборудования и научной библиотеки физического и химического институтов Грейфсвальдского и Ростокского университетов.

О том, как выполнялось задание, рассказывали…

И.К. Кикоин: „Обследование мы начали с Kaiser-института… Среди секретных документов мы нашли урановый проект. Мы не ошиблись, действительно Kaiser-институт был основным в этой проблеме. По просмотренным документам нам стало ясно, что немцы нас не обогнали, напротив, они в интересующих нас вопросах находились на очень низком научно-техническом уровне. Правда, они экспериментально наблюдали начало цепной реакции (размножение нейтронов). В качестве замедлителя они использовали тяжёлую воду, которую получали из Норвегии. Мы обнаружили два 5-литровых бидона с тяжёлой водой, на которых были этикетки с надписью „Norsk Hydro“. Там же мы нашли некоторое количество металлического урана и несколько килограмм[ов] окиси урана.

Кое-что из оставшегося в Kaiser-институте оборудования мы демонтировали и отправили в Москву (электрощиты, приборы). Несколько весьма наивных установок для разделения изотопов мы также отправили в Москву…

Судя по просмотренным документам, проф. Harteck в Гамбурге занимался центробежным методом разделения изотопов, но безуспешно.

Мы выполнили поручение правительства и пригласили на работу в СССР профессоров Герца, Манфреда фон Арденне и Тиссена. Другая группа наших учёных привлекла профессора Риля, крупного специалиста по металлургии урана, и других известных немецких учёных“.

Д.Л. Симоненко: „Здесь (в Карлсхорсте. — Сост.). я встретился с И.К. Кикоиным и получил от него задание, аналогичное тому, о котором два дня тому назад говорил мне И.В. Курчатов в Москве. По поручению генерала А.П. Завенягина я обратился к коменданту берлинского пригорода Далем и получил от него в свое распоряжение сапёрный батальон, оснащённый мощными грузовиками и подъёмными устройствами. После этого я приступил к выполнению задания…“.

А.В. Кручинин: „…в срочном порядке был полностью демонтирован в Берлине Институт Кайзера Вильгельма, так как он находился в секторе, отходившем американцам; проводился демонтаж ускорителя под Берлином (Цоссен) и оборудования ряда предприятий и научно-исследовательских организаций в Лейпциге, Дрездене и других городах…

Мне пришлось контактировать со многими немецкими учёными — Герцем, Фольмером, Байерлем, Позе, фон Арденне, Баером, Рилем и другими. Далеко не все специалисты покидали свою страну с радостью: приходилось и долго уговаривать, и настаивать, и обязывать… Приходилось проявлять заботу о семьях отправленных в СССР специалистов“.

Н.В. Риль — Е.С. Саканян: „…конечно, я и мои сотрудники представляли интерес для советских властей, и они нас полудобровольно, полунедобровольно пригласили в Советский Союз.

— А кто это сделал?

— В основном Завенягин и его штаб. Всё это я описываю в этой книжке…„ („Десять лет в золотой клетке“; издана в 1988 году в Штутгарте. — Сост.).

(Судя по воспоминаниям Н.В. Риля, именно от него шли письма Завенягину, он контактировал с Берией, решая, в частности, вопросы, связанные с контрактами и т. д. Сам Риль был отправлен в СССР 9 июня 1945 года.)

С.М. Карпачёва: „Как… потом мне рассказал [Завенягин], почти все эти учёные вызвались работать над советской атомной бомбой добровольно, чтобы таким образом отомстить американцам за варварские бомбардировки Дрездена и других германских городов“, а у „полунемца-полуяпонца физика-электронщика Рихтера… был к американцам двойной счёт — за немецкие города, да ещё за Хиросиму и Нагасаки“. Не исключено, что кое-кого из „иммигрантов“ привлекали заработки, других манила перспектива реализовать свои научные идеи.

Когда объявленные задачи командировки были в целом выполнены…

„Мы решили с Кикоиным, — вспоминал Ю.Б. Харитон, — что надо заняться другим делом. Поскольку немцы заняли практически всю Европу, они находились также и в Бельгии. Как всем хорошо известно, в бельгийской колонии в Африке — Конго крупные залежи урана, и поэтому очень вероятно, что какое-то количество урана немцы захватили в Бельгии и надо поискать, где же этот уран находится. Ну вот мы и начали работать… О необходимости поисков урана мы сообщили А.П. Завенягину, он горячо поддержал это. Выделил в наше распоряжение машину с водителем, чтобы мы могли свободно по Германии ездить“.

Директор Магнитки, 1936 год.
Директор Магнитки, 1936 год.
Завенягин „горячо поддержал“ предложение физиков потому, что некоторые сведения, которыми он располагал, свидетельствовали о возможности успешных поисков.

Много позднее, 8 октября 1945 года, он напомнил наркому внутренних дел Л.П. Берии (эта информация, надо полагать, была направлена главе НКВД ещё в апреле 1945 года): „По сообщению нашего работника из Германии подполковника Сиденко, в г. Штассфурте на складе „Wifo“ находилось с 1941–1942 годов на хранении около 1200 тонн ураната натрия, доставленного из Бельгии.

В середине 1944 года со склада было отправлено обратно в Бельгию 150–200 тонн этого сырья, а остальное количество хранилось на складе „Wifo“ до прихода в г. Штассфурт американских войск.

15 апреля 1945 года американская техническая комиссия организовала вывозку уранового сырья из г. Штассфурта, и в течение 5–6 дней весь уран был вывезен вместе с относящейся к нему документацией.

Поскольку урановое сырьё находилось в советской зоне оккупации и вывезено американцами незаконно, было бы крайне желательно через Наркоминдел предпринять шаги к возврату этого сырья нам“.

И вот теперь представился случай „покопаться“ более обстоятельно.

В конце концов на складе небольшого кожевенного завода в городе Neustadt;, на границе советской и английской зон, был найден „груз, который мы так долго и упорно искали“ (обнаружены бочки с окисью урана. — Сост.). .

Наутро, — продолжает Ю.Б. Харитон, — мы связались по телефону с заместителем Л.П. Берии — тов. Завенягиным А.П. Вначале он решил, что мы его разыгрываем. Тогда я ему вполне официально доложил: „Докладывает полковник Кикоин! Прошу направить в моё распоряжение колонну машин для перевозки ценного груза“.

…Машины были на месте [оперативно]. С помощью коменданта мы мобилизовали население, и погрузка была закончена в течение одного дня“.

„Сюрприз“ отбыл в Берлин, а затем — военный трофей (!) — в СССР.

Как сообщали И.В. Курчатов и И.К. Кикоин (справка „О состоянии и результатах научно-исследовательских работ“, август 1945 года), СССР располагал некоторым количеством трофейных ресурсов: „…выявлено и вывезено из Германии (июль 1945 года. — Сост.). 3,5 тонны металлического урана и 300 тонн его соединений, из которых можем получить 150–200 тонн металлического урана. <….> Розыски уранового сырья в Германии продолжаются“.

В августе 1945 года П.Я. Мешик и заместитель начальника и главный инженер 9-го Управления ГУГМП НКВД СССР С.П. Александров возглавили группу, которая обследовала Яхимовское месторождение в Чехословакии. Они обнаружили, что на складах местных предприятий накопилось около 16 тонн богатых штуфов и концентратов с общим содержанием около 6 тонн урана, считая на элемент, и около 1,8 г радия. „Ревизоры“ просили дать указание послу СССР в Чехословакии Зорину санкционировать переговоры о покупке обнаруженной готовой продукции Яхимовского рудника.

А 16 октября Завенягин информировал Л.П. Берию: „37 тонн урановых продуктов, содержащих 24,7 тонны металлического урана, приняты нами от Чехословакии и отгружены на автомашинах через Дрезден в Москву“.

В официальном докладе И.В. Сталину „О состоянии работ по получению и использованию атомной энергии“ (подготовлен И.В. Курчатовым, И.К. Кикоиным, Б.Л. Ванниковым, М.Г. Первухиным и А.П. Завенягиным, середина января 1946 года) обобщается: „В 1945 году выявлено и вывезено из Германии и Чехословакии различных химических соединений урана… общим весом в пересчёте на металл 220 тонн“.

Впрочем, и то, что удалось добыть, выручило серьёзно. Как впоследствии сказал И.В. Курчатов, „эти 100 тонн помогли на год раньше запустить наш первый (промышленный. — Сост.). реактор для получения плутония“.

Приведём ещё один его комментарий: „До мая 1945 г. не было надежды осуществить уран-графитовый котёл, т. к. в нашем распоряжении было только 7 т окиси урана. …Т[оварищ] Берия направил в Германию специальную группу работников Лаборатории № 2 и НКВД во главе с тт. Завенягиным, Махневым и Кикоиным для розыска урана и уранового сырья. В результате большой работы группа нашла и вывезла в СССР 300 т окиси урана и его соединений, что серьёзно изменило положение не только с уран-графитовым котлом, но и со всеми другими урановыми сооружениями“.

О потребностях „урановой“ части операции рассказывал А.В. Кручинин, один из её участников: „Как нам стало известно позже, почти вся добытая руда была спрятана в шахтах в Саксонии и Тюрингии. Эти провинции, согласно решению Ялтинской конференции, входили в состав советской зоны оккупации Германии, но американские части опередили наши войска, заняли их до прихода наших войск и долго не оставляли эти территории под разными предлогами, чтобы выиграть время для вывоза урановой руды. Как мне рассказали очевидцы, американцы бросили на вывоз руды более 2 тысяч автомобилей „студебеккер“ и вывозили её в течение нескольких недель, в основном в ночное время, оставив эти провинции, когда основная масса урана была вывезена.

Правда… нам удалось найти некоторое количество урановой руды, которое оказалось достаточным для проведения работ в Союзе до освоения месторождений в Средней Азии и пуска совместного предприятия „Висмут“. Организация поставки первой партии радиоактивных материалов сопровождалась серьёзными трудностями и не обошлась без приключений“.

В общем, поездка, как выразился Ю.Б. Харитон, „оказалась незряшной“, а И.К. Кикоин многие годы спустя признался, что те полтора месяца стали „самыми интересными“ в его жизни.

Несомненно, был доволен и А.П. Завенягин: специалисты, оборудование, документация, уран — „трофеи“, обладание которыми открывало определённые перспективы и перед физиками, и перед самим А.П., возглавившим организационно целые направления „атомного проекта“.

За первыми поездками — в Австрию и Германию — последовали очередные.

Август 1945-го. И.В. Курчатов и И.К. Кикоин подготовили сводную справку „О состоянии и результатах научно-исследовательских работ“; её заключительный раздел — „О состоянии работ по использованию внутриатомной энергии в Германии“. Сообщалось:

„В июле с. г. нами вывезено из Германии оборудование, архивы, техническая документация и библиотеки четырёх физических институтов и одного химико-металлургического института, занимавшихся проблемой урана.

В СССР приехал[и], изъявив желание у нас работать, ряд крупных научных работников: физик-изобретатель профессор Арденне с группой своих работников; известный немецкий физик, лауреат Нобелевской премии, профессор Герц с группой сотрудников, среди которых крупнейший физикохимик профессор Фольмер; профессор Риль — физик, крупный специалист по переработке урана (к важнейшим его достижениям относится разработка совместно с концерном Дегусса технологии производства металлического урана для ядерных реакторов; он руководил запуском сначала небольшой промышленной установки, а затем обогатительной фабрики, где получали высокочистую окись урана. — Сост.), с группой инженеров-химиков; профессор Доппель — близкий сотрудник проф. Гейзенберга, одного из основных руководителей работ по котлу с тяжёлой водой.

„Все эти специалисты, — итожили Курчатов и Кикоин, — будут использованы для работ по проблеме урана“.

То были первые ласточки. Затем масштабы „импорта“ возрастают.

8 октября 1945 года А.П. Завенягин направил Л.П. Берии докладную записку о приглашении немецких специалистов. А.П. скрупулёзен, точен. Не упускает важных, по его мнению, подробностей. Причём таких, которые, как он предполагал, могут заинтересовать наркома внутренних дел.

Первым упомянут профессор Тиссен, бывший директор Кайзер Вильгельм института физической химии. Следом ещё 11 специалистов — два доктора, дипломированный химик, два инженера, три мастера, в т. ч. два стеклодува, электротехник, две женщины-лаборантки. Все они тремя рейсами — 12, 16 и 21 октября — отбыли в Москву, чтобы вскоре оказаться в лаборатории Арденне.

Из названных доктором Рилем семи специалистов двое согласились выехать в СССР, двое — нет (стеклодув, работающий на заводе Сименса в английской зоне, и некий Этрих, „имевший семью в 7 человек“), а остальных по указанным адресам не нашли, причём один из „троицы“ выехал в Прагу. Искать его не стали: Риль предложил хорошую замену.

После длительных, но успешных розысков направили в Москву конструктора машин для производства тяжёлой воды Байерля (его „подсказал“ профессор Фольмер). И ещё: „По заявлению, поданному т. Серову два месяца назад и полученному мною от т. Серова в середине сентября, нами разыскан в лагере для военнопленных в Познани и сегодня доставлен в Москву крупный физик Макс Штенбек, конструктор бетатрона. Последний даёт более высокие напряжения, чем циклотрон, и служит для исследовательских работ“.

Примечательно, что в ходе переговоров с будущими „совгражданами“ выяснялась возможность их работы в том или ином научном коллективе („по согласованию с Арденне…“). Именно под эту группу из 16 человек СНК СССР принял Постановление (от 27 октября 1945 года № 2755–776 сс), разрешавшее ПГУ „пригласить из Германии группу немецких специалистов, изъявивших желание работать в СССР“.

К началу 1946 года вывезено 70 человек, из них 3 профессора, 17 докторов, 10 инженеров. Но в официальную справку, которую А.П. Завенягин направил Л.П. Берии 8 января 1946 года, вошли не все, а только 52 немецких специалиста (видимо, пока её готовили, подъехали ещё несколько человек). Большинство — с краткими характеристиками (профессиональные качества). Выделены: группа доктора Риля (8 человек), группа фон Арденне (26 человек), группа Герца (18 человек). Однако, докладывал А.П. Завенягин, „в наши руки попала лишь меньшая часть“ — большинство из тех, кто занимался ядерной проблемой, „принудительно были эвакуированы из Берлина и Восточной Германии в Западную и Южную Германию и попали в руки американцев и англичан (в частности, Ган, Гейзенберг, Герлах, Дибнер, Боте, Ляуе)“. Перечислены самые значительные фигуры.

29 января 1946 года. Спецкомитет при СНК СССР поручает заместителю А.П. Завенягина в 9-м Управлении НКВД генералу В.А. Кравченко „выявить на территории Германии: а) квалифицированных научных и инженерно-технических работников для использования их на работе в СССР в научных учреждениях и предприятиях специального назначения; б) научные учреждения и предприятия, которые были связаны со специальными исследованиями и могут быть использованы для них в СССР“.

Подтверждается государственный статус „переселенческой“ программы. К примеру, задание „выявить на территории Германии квалифицированных научных и инженерно-технических работников, которые могут быть использованы на работе в СССР в научных учреждениях и предприятиях специального назначения“, содержалось в Постановлении СНК СССР № 420–174 сс от 20 февраля 1946 года.

10 апреля 1946 года. А.П. Завенягин информирует Л.П. Берию: общее число приглашённых специалистов — 88, из них группа Риля (металлурги, химики, инженеры, мастера) — 12, группа Арденне (физики, химики, инженеры, мастера) — 56, включая 21 научного работника, группа Герца (физики, химики, инженеры) — 20, включая 12 научных работников. Отдельно сообщается о группе Германской палаты мер и весов, группе работников Куммерсдорфской лаборатории германского военного ведомства (всего 15 человек, каждому — краткая профессиональная характеристика, а там, где известно, — партийность, семейное положение).

Ехали с семьями, помощниками… Всего в СССР к концу 1948 года оказалось почти 300 немецких учёных (около 50 — доктора наук), специалистов, квалифицированных рабочих. Но, по мнению В.И. Иванова, „мы не получили из физиков-атомщиков немецких специалистов практически никого. Из изотопщиков были Н. Риль и X. Борн, а физики-ядерщики все оказались в США. <….> [Пока наши] главным образом … ориентировались на вывоз немецкого оборудования… американцы (миссия „Алсос“) ничего из оборудования не брали, они вывозили „мозги“ …“.

Представляется, что В.И. Иванов прав лишь частично. Что же касается „кадров“, то нам действительно достались далеко не все, кого бы хотелось заполучить.

А материальные ценности и в самом деле вывозили активно.

30 августа 1945 года ГКО поставил очередную задачу — обнаружить и доставить в СССР оборудование научно-исследовательских лабораторий М. Арденне и Г. Герца: Арденне имел частную лабораторию (институт) в Берлине-Лихтенфельде, а Герц с 1935 года работал в компании „Сименс“.

Выявили и вывезли. Для Лаборатории „А“ — электромагнит, послуживший основой для создания масс-спектрометра, и оборудование для небольшого циклотрона. Герц получил циклотрон и генератор Ван-де-Граафа (правда, разукомплектованный). В СССР „поехало“ и оборудование фирмы „Ауэргезелыпафт“, входившей в состав концерна Дегусса (Франкфурт).

А.В. Кручинин упоминает „осеннюю“, 1945 года, группу из 25 человек — специалистов Лаборатории № 2 во главе с И.В. Курчатовым, которые вылетели в Берлин 23 октября 1945 года. Хотя на сей раз „старшим“ назначили П.Я. Мешика, заместителя Б.Л. Ванникова в ПГУ по режимным и кадровым вопросам, Завенягин был, конечно, в курсе. Этой группе разрешено демонтировать и отобрать оборудование, аппаратуру и материалы для конкретных целей. Аналогичное задание было и у другой группы, командированной в Германию, Австрию и Чехословакию на основании Постановления СНК СССР № 420–174 сс от 20 февраля 1946 года.

Программа поставок рассматривалась как экстраординарная. Не случайно Совмин СССР обязал (Постановление № 794–316 сс от 9 апреля 1946 года) уполномоченного Особого комитета при Совете Министров СССР по Германии Жукова „оказать содействие представителям Министерства машиностроения и приборостроения и Первого Главного управления … в подборе оборудования … и внеочередной отгрузке его“. Аналогичное поручение — Хрулёву (А.В. Хрулёв, начальник Тыла Вооружённых Сил СССР. — Сост.), причём всё оборудование и материалы аккумулировались на трофейных базах тыла группы оккупационных войск в Германии.

„Германская“ и сопутствующие ей операции продолжались долго. По свидетельству А.В. Кручинина, он лично участвовал в них до июня 1948 года (!).

Характер заданий — самый разнообразный, причём некоторые были связаны с производством непосредственно в Германии. „Запомнилась, например, — пишет он, — проблема поставки специальной сетки для диффузионных аппаратов, применяющихся для разделения изотопов. Эта сетка изготавливалась на предприятии в Западной Германии, в Гамбурге, и в целях конспирации заказчика надо было найти посредника, надёжное предприятие-прикрытие

Непростым делом было организовать изготовление (надо было восстанавливать завод) и поставку кальция на завод № 12 в Электросталь, используемого для получения металлического урана методом восстановительной плавки“.

Если подытожить, вывезли уйму — от циклотронов, опытных установок, высоковольтного, горно-геологического оборудования до химпосуды, инвентаря, реактивов и материалов. И, конечно, библиотеки… В списке „поставщиков“ — заводы концернов „Филипс“, „Сименс“, „И.Г. Фарбениндустри“, ряд заводов — „Лейна Верке“, „Цвикауермашиненфабрик“, „Гумбольд“, химический в Биттерфельде, научно-исследовательские институты, центры… Основные получатели — лаборатории АН СССР, институтов физической химии, химической физики, лаборатории „В“ и „Г„, институты „А“ и „Б“, завод № 12… — словом, все, кто проходил по „атомному проекту“, причём А.П. Завенягин имел прямое отношение к распределению ценностей.

Надо сказать, вывоз оборудования диктовался заявками исследовательских центров, организаций, напрямую увязанными с задачами, которые, предполагалось, будут решать приглашённые немецкие специалисты: профессор фон Арденне получил оборудование своей лаборатории из Берлина; лаборатории профессора Герца выделены „циклотрон, изготовленный фирмой „Сименс“, высоковольтная установка, а также большая часть лаборатории физической химии, вывезенной из Института Кайзера Вильгельма“ (Берлин); для доктора Риля из Германии вывезли „основное оборудование научно-исследовательского института „Ауэргезельшафт“, а также заводское оборудование, служившее в Германии для получения урановых продуктов и металлического урана“; для профессора, доктора Доппеля (он работал в Физическом институте Лейпцигского университета вместе с Гейзенбергом над созданием уранового котла по способу „уран — тяжёлая вода“. — Сост.). и Лаборатории № 3 срочно доставили оборудование и аппаратуру Германского физико-технического института…

Чтобы оснастить объекты „А“ и „Г“, ГКО (Постановление № 9944 сс/оп от 30 августа 1945 года) разрешил Первому Главному управлению при СНК СССР вывезти из Германии в счёт репараций необходимое количество оборудования, приборов, материалов, технической литературы и обязал уполномоченного Особого комитета при ГКО Сабурова обеспечить выявление и вывоз указанного в течение сентября-октября 1945 года. Сформулировано задание и Наркомвнешторгу на общую сумму 30 тыс. долларов.

Кроме трофейных грузов в счёт репараций шли интенсивные закупки необходимого не только в Германии, но и в других странах — Австрии, Чехословакии, Англии, Швеции, США. При участии А.П. определялись кандидатуры загранкомандируемых, спецификации; по поручению Совмина ПГУ организует целевые поездки специалистов. Финансовые ресурсы, выделенные, к примеру, только в соответствии с Постановлением СМ СССР № 743–296 сс от 4 апреля 1946 года, — 2,3 млн долларов. Руководство работой групп, контроль за выполнением правительственных директив („постоянное оперативное наблюдение за реализацией“) лежали, как правило, на Завенягине. Хотя и не только на нём.

„Челночная“ деятельность была столь интенсивна, что некоторые учёные, специалисты подолгу не появлялись на основном рабочем месте.

Один из участников операции — директор Физического института Украинской АН профессор А.И. Лейпунский даже направил 26 февраля 1946 года письмо Л.П. Берии. Проанализировав ход работ по урановой проблеме, Лейпунский сообщал: „Меня заставляет обратиться к Вам с этим письмом глубокое убеждение в том, что работы по урану развиваются недопустимо медленно… возникает серьёзное опасение, что практическое решение затянется очень надолго. …Во многих случаях задержки вызываются неглубокими причинами, связанными с существом дела. <…>

Самые квалифицированные физики заняты главным образом не научной работой. Это относится к Курчатову, Алиханову, в значительной мере к Кикоину и Арцимовичу. Особенно странно в этом смысле моё положение. После того как я был вызван из Киева для определённой научной работы, я провёл в конце прошлого года 2,5 месяца в Германии. Сейчас, когда я начал работать, меня опять посылают в Германию с поручением, которое может выполнить любой научный работник“.

Комментируя резкое, проникнутое недовольством письмо Лейпунского, В.А. Махнев, секретарь Спецкомитета, в прилагаемой справке, которая адресована Л.П. Берии, переводит стрелку на А.П.: послать учёного в Германию предложил („как Вы помните“) Завенягин, „так как Лейпунский знает, какой фирме что можно заказать“.

Чего здесь больше — простодушия или лукавства. Если не сказать больше: с одной стороны, недопустимо медленное развитие работ по урану, а с другой — тот, кто должен им заниматься, курсирует туда-сюда, хотя иначе поступить вроде бы нецелесообразно…

Наконец, подчеркнём, что вопросы, касающиеся приглашения специалистов, технической базы предстоящих исследований, решались не валом, а достаточно осмотрительно и всесторонне.

Казалось бы, рядовой, для тогдашней ситуации, факт: 7 мая 1946 года Спецкомитет при СМ СССР обсудил „заявку“ о вывозе из Германии для Института „Б“ оборудования лабораторий фирм „Лоренц“, „Опта-Радио“, „Телефункен“, а также немецких специалистов указанных лабораторий.

Однако решено отложить решение, „обязав тт. Ванникова, Завенягина и Первухина:

Конечно, предварительные материалы, проекты документов готовили профильные специалисты ПГУ, 9-го Управления МВД, в ведении которого находился Институт „Б“. Но докладывать-то приходилось тому же Завенягину. И не по форме, а по сути.

Подобные решения Спецкомитета не единичны. Утомлять читателя цитированием документов нерезонно. Но ещё один, характеризующий подход к проблеме, специфику её решения, всё же приведём.

Тогда же, 7 мая, на заседании Спецкомитета стоял вопрос „Об использовании для Лаборатории „В“ оборудования и специалистов Германского имперского физико-технического института (мер и весов)“.

Группе членов Спецкомитета, включая Завенягина, и профессору Синельникову поручено пересмотреть представленный проект постановления, „руководствуясь следующим:

Этот „объём“ поручений предстояло выполнить за… 4 дня (!). Таким был темп „атомного проекта“. И под него подстраивались все участники.

Урановое подземелье

— К середине 40-х годов СССР не располагал выявленными запасами уранового сырья.

— Как же так случилось?

— Увы. На уран не было спроса, и геологи всерьёз его месторождениями не занимались.

 

Правда, ещё до войны Урановая комиссия пыталась добиться результатов, а академик А.Е. Ферсман докладывал (1940 год): принять меры, чтобы к 1942 году организовать добычу урановых руд в объёме 4 тонны в год. Однако 1941-й круто изменил планы и обесценил обещания…

Как показало время, ненадолго. Уже 28 сентября 1942 года вышло распоряжение ГКО № 2352 сс „Об организации работ по урану“: АН СССР предстояло „возобновить работы по исследованию осуществимости использования атомной энергии путём расщепления ядра урана и представить Государственному Комитету Обороны к 1 апреля 1943 года доклад о возможности создания урановой бомбы или уранового топлива“.

Позднее, 27 ноября 1942 года, ГКО принял постановление № 2542 сс „О добыче урана“, в соответствии с которым Табошарскому заводу „В“ Главредмета (опытный завод НКЦМ, пущен в 1935 году. — Сост.). следовало к 1 мая 1943 года организовать переработку добытых урановых руд и получение урановых солей в количестве 4 тонн.

(Упоминаем об этом потому, что научная сторона государственного задания отчасти „проявляется“ весной 1944 года: 19 марта И.В. Курчатов направил замнаркома НКВД СССР А.П. Завенягину технические требования к химической чистоте урановых соединений, поступающих в Лабораторию № 2 с завода „В“.)

Комитету по делам геологии при СНК СССР поручено в 1943 году провести необходимые изыскания, доложив СНК о первых результатах не позже 1 мая 1943 года.

Начинали вслепую: в 1942-м геологическая служба страны располагала самыми скудными сведениями об условиях залегания урановых руд, методике их поисков, мировых типах этих руд.

В некоторых литературных источниках можно встретить описание разговора между И.В. Сталиным и А.П. Завенягиным в начале января 1943 года о запасах урановых руд и графита.

Возможно, такой разговор и был. По крайней мере, Завенягин располагал некоторыми сведениями, хотя и отчасти устаревшими: будучи замнаркома тяжёлой промышленности, он одно время (с 20 ноября 1937 года по 26 марта 1938 года) возглавлял Центральную комиссию по определению запасов ископаемых, которая непосредственно подчинялась наркому тяжёлой промышленности. При нём, по свидетельству документов архива Минсредмаша, значительно улучшилась поставка геологоразведочных и поисковых работ в СССР, возросли их объёмы.

В 1943 году поисково-разведочные работы на уран и другие радиоактивные элементы получают дальнейшее развитие (распоряжение ГКО № 3834 сс от 30 июля 1943 года). Его дополняет распоряжение ГОКО № 3937 сс от 16 августа 1943 года, где перед НКЦМ и Комитетом по делам геологии при СНК СССР поставлена задача к 15 сентября того же года представить ГКО план мероприятий, обеспечивающих получение (1944 год) в СССР не менее 100 тонн урана.

Однако дело двигалось медленно. И 22 декабря 1943 года начальник Лаборатории № 2 АН СССР И.В. Курчатов направил записку заместителю Председателя СНК СССР М.Г. Первухину. Подытоживая свою информацию, И.В. Курчатов извещал: „Узким местом в решении проблемы по-прежнему остаётся вопрос о запасах уранового сырья.

По намёткам на 1944 г., предположено получить лишь 10 тонн солей урана, что является совершенно недостаточным для уран-графитового котла, срок пуска которого в ход, таким образом, откладывается на неопределённый срок.

Мне представляется, что работы по сырью, в частности геологоразведочные работы, всё ещё не получили у нас должного развития и материально-технической базы“.

Меры были незамедлительны, и к концу 1944 года поисковыми и разведочными работами выявлены два перспективных района — Ферганская долина (Ср. Азия) и северная часть Эстонской ССР.

Но главное произошло 8 декабря того же года. По имеющимся сведениям [информация исследователя Л.И. Кудиновой, а также см. 102.197], в этот день ГОКО СССР принял постановление № 7102 сс, утвердившее мероприятия по обеспечению развития добычи и переработки урановых руд.

Работа в этом направлении признана важнейшей государственной задачей. На НКВД СССР были возложены разведка и доразведка ряда урановых месторождений, добыча и переработка урановых руд (на базе этих месторождений), строительство и эксплуатация рудников и обогатительных фабрик на существующих и вновь открываемых урановых месторождениях, строительство и эксплуатация заводов по переработке урановых руд и концентратов, разработка технологии наиболее рационального передела урановых руд на химические соединения и технологии получения из них металлического урана.

Сюда, в НКВД, переходила значительная часть уранового „хозяйства“ Наркомцветмета.

Лично А.П. Завенягина обязали к 1 февраля 1945 года представить на утверждение ГКО предложения на 1945 год по планам добычи урановых руд, производства урана и строительства урановых рудников, заводов. Ему же поручили совместно с Наркомчерметом выяснить возможность совместной добычи урана и ванадия, а также объёмы возможной добычи урана из месторождения Кара-тау (срок — тот же).

С целью обеспечить надлежащее руководство разведкой, добычей и переработкой урановых руд решено организовать в составе ГУЛГМП НКВД СССР специальное Управление по урану (так называемое 9-е Управление, подчинённое А.П. Завенягину).

И темпы работ возросли. Если в 1944 году предприятия НКЦМ добыли 1519 тонн руды и получили всего 2 тонны солей урана, то в 1945 году планировалось добыть 5 тыс. тонн руды и 7 тонн урана в химсоединениях, а ещё через год — до 125 тыс. тонн руды и до 50 тонн урана.

Августом 1945 года датирована справка И.В. Курчатова и И.К. Кикоина „о состоянии и результатах научно-исследовательских работ“. Сообщается: „В настоящее время разведанные запасы урана в СССР по всем категориям (кроме предполагаемых) составляют 300 тонн и заключаются в двух месторождениях: Табошарском (Таджикская ССР) — 262 тонны и Майли-Суйском (Киргизская ССР) — 32 тонны.

Кроме того, известны ещё несколько более мелких месторождений в Средней Азии

В последнее время геологоразведкой уран обнаружен в сланцах Эстонской ССР и Ленинградской области…“.

Среди районов разведки на уран назван и Норильский („в Норильске“).

Дальнейшее развитие поисковых, геологоразведочных и добычных работ связано с созданием 20 августа 1945 года Спецкомитета при ГОКО и ПГУ при СНК СССР. Формулируя задачи, стоящие перед Спецкомитетом, ГОКО возложил на него широкое развёртывание геологических разведок и создание сырьевой базы СССР по добыче урана, а также использование урановых месторождений за пределами СССР (в Болгарии, Чехословакии и других странах).

В структуре ПГУ, утверждённой СНК СССР 5 октября 1945 года, имелось два управления, связанных с этой тематикой: 1-е, включавшее геологоразведочный, буровой отделы и отдел минеральных ресурсов, и 2-е, с горным отделом.

Спецкомитет при СНК СССР (заседание 10 октября 1945 года) поручает И.И. Малышеву и А.П. Завенягину срочно дать предложения об организации при Первом Главном управлении Комитета по делам геологии Научно-технического совета по урану и торию, его составе и функциях, имея в виду, что НТС должен анализировать и оценивать данные геологоразведки, определять направления поисков и разведки, предусматривать наиболее рациональную расстановку сил и целевое финансирование (соответствующее Постановление СНК СССР № 3103–931 сс принято 15 декабря 1945 года).

С участием А.П. Завенягина готовились мероприятия, проекты правительственных постановлений по руководству поисковыми, геологоразведочными работами, их развитию и материально-техническому обеспечению. Он — в числе ответственных за своевременное проведение анализов урановых руд месторождений Прибалтики, Ферганы, Каратау, Джабаглы, а также Болгарии, Чехословакии, Южной Саксонии.

Согласно Постановлению СНК СССР № 2628–713 сс от 13 октября 1945 года геологопоисковые и разведочные работы развернулись на Д. Востоке, в В. и 3. Сибири, Якутии, Красноярском крае, Казахстане, Ср. Азии, северо-западных районах Союза, на Кавказе и Урале. Выделены наиболее перспективные районы для разведки и промышленной оценки — в Ферганском районе, Прибалтике, В. Сибири и Азербайджане.

Для более чёткого и оперативного руководства полевыми и научно-исследовательскими работами на уран и торий в системе Комитета по делам геологии при СНК СССР организовано Первое Главное геологическое управление.

„Считая, что развитие сырьевой базы А–9 и Б–9 является важнейшей государственной задачей“, СНК СССР, в частности, обязал НКВД СССР (Завенягина, Никишова) провести в 1946 году поиски в районах Тиманского кряжа, ревизионное обследование в районе Ухты и Воркуты, поисково-съёмочные работы в районах Таймырского полуострова, р. Нижней Тунгуски и её притока — р. Северной; разведку Костерского оловянного месторождения (Дальстрой); поисково-съёмочные работы в ряде районов С.-Восточного региона….

СНК СССР возложил на Завенягина персональную ответственность за проведение геологопоисковых, разведочных и опробовательских работ на уран и торий, определённых для НКВД СССР. А.П., равно как и Ломако, Соснину, Байбакову, Папанину, поручено ежеквартально докладывать правительству о ходе указанных работ. СНК обязал Завенягина выполнить в 1946 году силами НКВД и Первого Главного управления (договоры с Комитетом по делам геологии) горные и буровые работы по разведке новых месторождений урана в ЭстССР, Ленинградской области и Ферганском районе Ср. Азии.

Впоследствии структуру ПГУ перекроили, и в нём осталось, из интересующих нас, только 1-е, горно-металлургическое, Управление. Это связано с приоритетностью вопросов непосредственно „атомного проекта“ и созданием, как уже сказано, Первого Главного геологического управления. (К слову, председателю Комитета по делам геологии И.И. Малышеву и А.П. Завенягину было поручено пересмотреть состав НТС при Комитете по делам геологии, „имея при этом в виду, что совет должен быть возглавлен одним из учёных-геологов“.)

Завенягин участвовал в подготовке принятого 21 марта 1946 года Постановления СМ СССР № 628–259 сс „О премиях за открытие новых месторождений урана и тория“.

9 апреля 1946 года датировано правительственное постановление № 789–311 сс „Об организации геолого-поисковых работ на А–9 и Б–9 в Арктике“. Туда, где перспективы по урану и торию были предпочтительны, направлены три экспедиции — Анабарская (восточная часть Анабарского массива), Ломоносовская (р-н бухты Ломоносова, северное побережье Таймыра), Челюскинская (р-н м. Челюскина, там же).

Ну а 9 августа 1946 года СМ СССР издал распоряжение № 9693-рс о проведении в 1946 году геологопоисковых работ на уран и торий по Норильскому, Ухтинскому комбинатам и Дальстрою. Названы, в частности, Мининская экспедиция (Архипелаг Минина и побережье Таймырского полуострова), Котуйская экспедиция (бассейн нижнего течения р. Котуй и р. Меймечи).

К середине 1946 года сырьевая база по урану заметно улучшилась. Геологический поиск в районах Ср. Азии, Казахстана, Кавказа, Сибири, Д. Востока, Алтая, Урала, Приполярного и Полярного секторов СССР, на Украине вели около 320 партий. У месторождений Ср. Азии (Табошарского и других) появился конкурент: по предположениям геологов и частичным результатам геологоразведки месторождения Прибалтики могли претендовать на место среди крупнейших в мире.

Детальную разведку месторождений урана вело ПГУ. Именно его структуры обеспечивали прирост запасов по промышленным категориям, давали прогноз для проектирования новых предприятий.

С целью обеспечить скорейшую добычу урана в СССР председатель Комитета по делам геологии И.И. Малышев обосновал ряд предложений (письмо Л.П. Берии, А.И. Микояну 29 августа 1946 года), одно из которых звучало так: „Для проверки на месте (на месторождениях) высказанных предложений я считал бы необходимым направить комиссию в составе т. Завенягина А.П. — председатель, т. Антропова П.Я., т. Малышева И.И. (Комитет по делам геологии), т. Абакумова Е.Т. (Наркомуголь), т. Касаткина А.Г. (Наркомхимпром), т. Смирнова С.С., академика, т. Татаринова П.М. (ВКЗ) с привлечением к работе комиссии необходимых специалистов.

Комиссии надлежит поручить:

30 августа Л.П. Берия дал задание Ванникову, Завенягину, Борисову подготовить предложения для Спецкомитета. Что и было исполнено.

Приведём часть протокола № 39 заседания Спецкомитета при СМ СССР 5 июля 1947 года (вопрос „О добыче и переработке руд А–9 в Кривом Роге“), иллюстрирующего многообразие задач, которые решались при непосредственном участии А.П. Завенягина:

„1. Принять в основном представленный тт. Завенягиным, Тевосяном, Малышевым и Антроповым проект Постановления Совета Министров СССР „О разведке и добыче А–9 в Криворожском рудном бассейне в 1947–1948 гг.“.

Поручить тт. Борисову и Власову рассмотреть и решить вопрос об увеличении контингента снабжения хлебом по Днепропетровской области для Министерства чёрной металлургии и Министерства геологии в связи с развитием специальных геологоразведочных работ в Криворожском железорудном бассейне.

Поручить тт. Завенягину, Тевосяну, Борисову, Антропову и Малышеву И.И. в 3-х дневный срок окончательно отредактировать проект Постановления, учтя при этом заключение Госплана СССР.

2. Принять в основном представленный т. Завенягиным проект постановления Совета Министров СССР „О строительстве завода № 906 Первого Главного управления при Совете Министров СССР“.

Поручить тт. Завенягину, Тевосяну, Борисову, Антропову и Шевченко в 5-ти дневный срок отредактировать проект Постановления, внеся в него дополнения об организации конкурса на лучшую технологическую схему переработки шлаков, содержащих А–9, и по вопросу о хранении руд и шлаков, содержащих А–9, и особо оговорив вопрос о том, чтобы ни в коем случае не терять темпов получения А–9.

3. Поручить тт. Завенягину, Тевосяну, Борисову, Малышеву и Антропову ещё раз рассмотреть предложения о премировании за открытие и разведку Криворожского месторождения А–9, представив проект Постановления по этому вопросу в соответствии с Постановлением Совета Министров СССР от 21 марта 1946 г. № 628–259 сс.

4. Поручить тт. Завенягину, Тевосяну, Борисову, Антропову и Малышеву составить записку о Криворожском месторождении А–9, указав в ней оценку месторождения, разведанные запасы А–9 и мероприятия, проводимые по развитию добычи руд и их переработке…“.

В 1953 году Краснохолмская экспедиция Первого Главного геологического управления Мингео СССР открыла крупное урановое месторождение Учкудук (Бухарская обл. Узбекской ССР), что привело к коренной переоценке уранового потенциала Ср. Азии. Впоследствии на его базе создаётся (Постановление СМ СССР № 209–99 сс от 20 февраля 1958 года) Комбинат № 2 — впоследствии, с 1967 года, Навоийский горно-металлургический комбинат.

В общем, постепенно дело наладилось, и уранодобывающая промышленность получила надёжную сырьевую базу.

Параллельно с участием А.П. Завенягина решались вопросы создания новых мощностей, добывающих и первично перерабатывающих сырьё для атомной промышленности.

Главной проектной организацией для уранодобывающей промышленности был Гипроредмет. Руководители института входили в состав секции № 5 ИТС Спецкомитета, а затем секции № 4 НТС ПГУ. Гипроредмет тогда практически подчинялся А.П. Завенягину, который говорил, что атомная промышленность отличается от обычной схемы создания новых производств в других отраслях промышленности тем, что в ней отсутствуют „элементы времени“.

Первым в стране уранодобывающим и ураноперерабатывающим предприятием был Горно-химический комбинат № 6, созданный на основании Постановления ГКО № 8582 сс/оп от 15 мая 1945 года; его рудная база — месторождения Ср. Азии (с 1 октября 1945 года бывший хозяйствующий субъект 9-го Управления ГУГМП НКВД СССР стал подчиняться ПГУ при СНК СССР).

Самое крупное — Табошарское месторождение передано в эксплуатацию в 1945 году. Горные работы „открыл“ рудник № 1 (будущее Рудоуправление № 11). Вот что писали об этом горном „чуде“: „Техническая оснащённость рудника была крайне низкой, на горных работах преобладал ручной труд. Рудник № 1 располагал всего пятью перфораторами фирмы „Ингерсоль Ранд“. Рудничных рельсов не было. Откатку вагонеток вели вручную или конной тягой по деревянным брусьям, обшитым кое-где металлической полосой. В качестве индивидуальных светильников горняки использовали лампы, получившие название „карбидки“. Не хватало насосов, электродвигателей, крепёжного леса. <….> Конструкция копра ствола была самая примитивная“.

Постепенно усилиями ПГУ в эксплуатацию вступают новые рудники — Адрасманский, Майлисуйский, Уйгурский, Тюя-Муюнский, положившие начало будущим рудоуправлениям № 12, 13, 14 и 15. К середине 1946 года действовали и два опытных гидрометаллургических завода.

У Завенягина — персональные поручения СНК СССР в связи со строительством и эксплуатацией Комбината № 6. 30 января 1946 года Совнарком обязал НКВД (Завенягина) и Главпромстрой НКВД (Комаровского) построить и сдать в эксплуатацию четыре химзавода (сроки установлены), построить и ввести в действие электростанции и прочие объекты первой очереди комбината, изготовить ёмкости для хранения ГСМ.

Вся работа по реконструкции комбината направлялась и контролировалась, до апреля 1946 года, секцией № 5 Инженерно-технического совета Спецкомитета (ею руководил А.П.). Так, на одном из первых заседаний, 3 января 1946 года, члены ИТС обсуждали технический проект технологической части заводов № 1–4, генеральные планы развития отдельных рудников и завода № 4, проектные задания по рудникам № 11–13.

Развитие мощностей шло быстро. Прежде всего — расширение и строительство временных электростанций и реконструкция Табошарского и Майлисуйского заводов, соответствующей производственной базы и подъездных путей. Работу вели по локальным проектам и сметам, которые во многих случаях утверждались на месте. А.П. Завенягин дал право директору комбината лично утверждать проекты стоимостью до 5 млн рублей.

К началу 1950 года на комбинате работало более 18 тыс. человек.

27 июля 1946 года СМ СССР принял Постановление о строительстве в районе Сака-Силляме Эстонской ССР Горно-химического комбината № 7 по промышленному освоению прибалтийских диктионемовых сланцев (инициатива — за секцией № 5 ИТС Спецкомитета, которой руководил А.П. Завенягин). Проектирование разведочно-эксплуатационной штольни, опытного завода и разработка технологии добычи урана из этих сланцев поручена НИИ–9; Спецкомитет рекомендовал привлечь и немецких специалистов. Начальником комбината, строительства и ИТЛ назначен М.М. Царевский.

Завенягин — в „команде“, которая подготовила проект постановления СМ СССР „Об организации промышленной добычи свинца (условное название урана. — Сост.). на Каменском месторождении Таймырского полуострова“ (Постановление № 5745–2163 сс/оп от 27 декабря 1949 года).

В 2001 году были опубликованы воспоминания Л.Д. Мирошникова, посвящённые 50-летию открытия Каменского уранового месторождения (южная оконечность полуострова Челюскин) в Центральной Арктике:

К концу августа (1948 года. — Сост.). на планшет легли 150 квадратных километров геологической карты. <…> Пришла пора начинать разведку. Вдоль геофизических профилей были заложены линии разведочных шурфов… На нескольких профилях в одних местах были вскрыты странные дайкообразные тела кремово-жёлтых пластичных глин, в других — выцветы, и небольшие гнёзда мелкокристаллических водорастворимых белых, оранжевых и зеленоватых минералов — всё заметно радиоактивно. <….>

К началу апреля 1949 года мною был составлен научный геологический отчёт… В итоге был предложен и защищен проект исследований на полевой сезон 1949 года. <…>

13 мая, в понедельник, в 13 часов, невзирая на протесты суеверных, я вывел горнорабочих на разведочный полигон и на 141-м пикете геофизического профиля заложил первый глубокий шурф. <…> Пробурены первые бурки, заряжены патроны с аммонитом… Над замёрзшей тундрой прокатился гулкий салют.

А на следующее утро, вскоре после того, как отгремели новые взрывы, с участка прибежал весь взъерошенный, взволнованный радиометрист Олег Шулъга.

— Пойдёмте! Скорей! Ураганная активность! Пошла руда! Я помчался на участок. <…>

Перед шурфом лежат раздробленные глыбы породы. Олег прикладывает к ним радиометр. Прибор трещит, захлёбывается, задыхаясь. Стрелка скачет, не поспевая за выбросами активных импульсов.

Вот он, звёздный час…

В ГУСМП отправляется рапорт о сделанной находке. <…> В Москве для образцов изготовляют лакированную шкатулку и передают их в ведомство Берии… В доставленных в Москву образцах определено до 2 % урана (среднее содержание 0,6–0,7%) (т. е. руда — богатая. — Сост.). <…> Происходит представление материалов руководству на правительственном уровне. <…>

[Заместитель начальника Главсевморпути Ларченко, побывавший на месте работ, изложил руководству] своё мнение со знанием дела, подробно, добросовестно и откровенно, так, как говорил перед отъездом нам: „Организовать зимовочные работы, с проходкой горных выработок (приказ руководства. — Сост.). в условиях полярной ночи нельзя“.

Это его заключение было доведено до сведения Верховного. Реакция оказалась мгновенной и резкой:

— Убрать дурака! <…>

Через короткое время вопрос о зимних работах на Таймыре был поставлен на заседании Совета Министров. Сталин сказал, что это крайне необходимо, спросил: „Кто возьмёт на себя эту работу?“

Встал министр внутренних дел генерал Круглов: „Мы возьмём!..“ <…>

[А спустя некоторое время у нас появился невысокий, плотный человек, одетый в полувоенную форму. Это был майор МВД К.Д. Васин]:

— Я — начальник вновь сформированного 21-го управления, входящего в систему горно-геологических служб нашего министерства… Решением Правительства вашим работам присвоена высшая степень секретности… Все ваши работы переданы из Главсевморпути в Министерство внутренних дел, и я рад сообщить вам, что теперь вы являетесь сотрудниками 21-го управления МВД.

После ознакомительного разговора с сотрудниками происходит деловая беседа Васина со мной.

Майор краток: „Вы нашли. На нас же возложена обязанность подготовить запасы и добыть. Высшим руководством государства подписана директива: через шесть месяцев приступить к добыче полезного компонента. К 1 мая выполнить и доложить. Ориентировочный план перспективных запасов — 50 единиц. Пятьдесят тонн урана. Для ста атомных бомб…“

[В разговоре выяснилось, что „срок начнёт отсчитываться в июне“ 1950 года, „у нас впереди ещё год“. Но и это разъяснение К.Д. Васина не вселяет оптимизма].

Постепенно лицо майора наливается состраданием ко мне, не способному понять азбуку простых вещей. В нетерпении он подводит беседе итог:

— Мы получили указание: выполнить и доложить. И мы это указание выполним и доложим в срок. У нас есть средства, возможности, деньги. У нас есть воля. Мы перевернём тундру, но сделаем то, что должны сделать. Мы всегда помним, что товарищ Сталин нас учит: „Нет таких крепостей, которые большевики не могли бы взять!..“ <…>

Определив наше новое статус-кво, майор Васин покинул Ленинград и направился в место постоянной дислокации… 21-го управления — в Норильск. Нам [же следовало]… в апреле прибыть на участок своей непосредственной деятельности — Объект 31…“.

Вскоре Мирошников был там.

„На месте, где я когда-то забил свой первый кол — нулевой пикет и откуда пошёл в первый маршрут, стоял палаточный посёлок. В стороне — три финских домика… На посадочном поле среди встречающих — крупная фигура подполковника МВД. Это начальник объекта Фёдор Вячеславович Нагорнов.<…>

[Из его информации следовало, что] уклон, на который возлагалось столько надежд, не оправдал их. На расчётной глубине, где ожидалась встреча с рудным телом, не оказалось ничего. Надо бы, [— продолжал Нагорнов, —] остановить проходку и определиться, в чём причина? Но мы продолжаем гнать пустые метры тоннеля только для того, чтобы делать хоть что-то…“.

Мирошников продолжает:

„…Тундра начала высыхать, и появилась возможность заниматься геологией. Мы заложили несколько глубоких шурфов на каолиновых дайках, намереваясь проследить распределение радиоактивности в них с глубиной.

Но наша самостоятельность скована. [21-е управление] не устраивают одни только глубокие шурфы — это медленная работа. Ему нужны впечатляющие показатели, выполнение плана, кубометры, погонные метры, километраж!

Поступает команда — проходить длинные, регионалъные(!) разведочные канавы, и не только вручную, но и с помощью техники — экскаваторами, бульдозерами… И по тундре гонят километры канав, которые, следом за проходкой, незадокументированными обрушаются, обваливаются и оплывают.

[Настоящие специалисты-геологи — наперечёт, зачастили различные комиссии и представители. Младшими коллекторами приехали 35 выпускников Норильского техникума, но их ещё учить да учить… Надо возобновить разведку месторождения — пока всё держится на одной минерализованной зоне, вскрытой шурфом 141. А проектировщики уже говорят о руднике, обогатительной фабрике, посёлке, аэропорте, узкоколейке до бухты Зимовочной, в заливе Фаддея, где промерами обнаружены глубины свыше 15 метров, что позволяет судам с большой осадкой подходить близко к берегу…

В летнюю навигацию ждут десять тысяч тонн грузов: 5 тыс. тонн угля, сборные финские дома, тракторы, вездеходы, строительные конструкции, бурстанки…]

Моё заявление (о необходимости возобновить разведку. — Сост.). повергло в смятение организаторов работ. <…>

[Между тем] получаем министерскую директиву: из отвалов пройденных горных выработок собрать в бочки всё, что может считаться рудой, и устроить рудный склад. Этой рудой уже заполнено двадцать бочек. И это ещё не всё…

Приближается осень… Неожиданная для всех новость от наших соседей. Пробравшиеся в Барранга геологи-съёмщики ПИИТА Ф.И. Иванов и Н.Н. Злобин встретили там уже знакомую сланцево-карбонатную силурийскую толщу, в которой обнаружен радиоактивный участок. <…>

[Уже после наступления полярной ночи прибыл Васин] в тяжёлом расположении духа… Он осунулся, потерял прежний здоровый цвет лица. Былой уверенности уже нет. Отнюдь не надеется, что установленный первоначальный срок начала работ по организации добычи руды, удастся продлить больше чем на шесть месяцев, а шесть месяцев — это период зимней полярной ночи и весенней распутицы, „мёртвый сезон“, во время которого никакой производительной работы вести нельзя.

А в бухте Зимовочной тысячи тонн хаотически сваленного на берегу груза занесены сугробами снега, этот груз надо ещё разобрать… Конечно, открытие угля спасает нас от трудностей и радует, но, к сожалению, повлиять на продление сроков выполнения поставленного задания оно не может…

[Я объясняю Васину, как следует продолжить поиск. Он явно огорчён, горько досадует]„.

Обстоятельства сложились так, что в 1950 году Мирошников уволился из МВД и больше на объекте 31 не был. Но кое-что ему всё же стало известно. Один из „посетителей“ объекта „Рыбак“ (так именовалось производственное „хозяйство“ 21-го Управления. — Сост.). — Завьялов рассказал (1962 год):

„После того как вы покинули „Рыбак“, положение стало осложняться. С большим трудом удалось выхлопотать ещё два следующих один за другим полугодовых интервала продолжения работ до конца 1951 года.

К концу 1951 года в министерстве начала нарастать тревога: истрачены огромные средства, завезены горы оборудования — а результатов нет. Целую армию рабочей силы… занять нечем, фронта для их использования нет.

И тогда вновь заработала проверенная, уже однажды оправдавшая себя „тактика переворачивания тундры“. Вся имевшаяся в резерве техника, вся рабочая сила были выпущены на оперативный простор, поднялись и впечатляюще стали расти показатели кубометража, погонного метража и километража.

Таким образом удалось на какое-то время добиться иллюзорности цифрового выполнения принятых на себя обязательств. Постепенно факт отсутствия геологических результатов поисковых работ начал приобретать положительную окраску, всё более подводя к мысли о безнадёжности поисков, об отсутствии у месторождения ожидаемых перспектив.

Руководящие лица, отягощённые грузом ответственности и власти, облегчённо вздохнули. Нашёлся простой и удобный путь покончить с опостылевшим опасным объектом…

И вскоре каждый, от которого зависело — поставить под решением „закрыть работы на „Рыбаке“ свою подпись или нет, — с облегчением поставил её. <…>

А дальше была потрясающая воображение мизансцена. Пришло наконец утверждение ликвидации работ, и — бывают же такие мистические совпадения! — едва ли не в то же мгновение, когда об этом решении стало известно, из скважины на Центральном участке подняли радиоактивный керн… [Но] он оказался уже персона нон грата. Он только испугал всех. Кто теперь пойдёт представлять его руководству? Кто пойдёт класть голову в пасть льву и опять утверждать, что мальчик был? <…>

[И] радиоактивный керн был отправлен в дальний, заброшенный шурф и там взорван… без свидетелей, без посторонних. Следом за керном взорвали минную камеру в забое уклона. Потом все шурфы, штольни и штреки.

Тридцать с лишним бочек с рудой были вывезены в бухту Зимовочная и утоплены в самом глубоком её месте.

Горное оборудование, компрессоры, электростанции Маклорен и другая техника — всё тоже было взорвано или затоплено. Тысячи банок консервов рассыпались по тундре и давились бульдозерами и тракторами, всё, что могло гореть, — сжигалось. …„Во избежание будущих злоупотреблений“. <…>

Все геологические коллекции и образцы… были вывезены с объекта в Норильск, и там начальник геологического отдела [21-го] Управления Калманкин, сидя на надувном понтоне, буксируемом моторной лодкой, собственноручно разворачивал каждый образец и топил его в городском озере Долгое, а этикетки складывал в портфель для последующего сожжения по специальному акту“.

Так было на севере Таймыра. А в Москве…

Завенягин участвовал в подготовке проекта Постановления СМ СССР о создании Восточного горно-обогатительного комбината (г. Жёлтые воды, Украинская ССР) — Комбината № 9. Будучи принятым 24 июля 1951 года, это постановление говорило и о том, что на созданный 17 апреля 1951 года НИИ–10 (его „основали“ ряд лабораторий Гиредмета) возложены задачи изучения генезиса месторождений радиоактивных руд, а также разработка промышленных технологических схем обогащения бедных руд и гидрометаллургической переработки руд и концентратов. Без А.П. не обошлось при решении вопроса об опытной комплексной переработке руд месторождений Каратау и Джебаглы, организации добычи урана на Иссык-Кульских месторождениях, производстве урана из криворожских железных руд…

С 1958-го началось освоение крупного Учкудукского месторождения — сырьевой базы, по урану, Навоийского горно-металлургического комбината.

Е. Толстов: „В 1959 году, когда предприятие (Навоийский ГМК. — Сост.). только создавалось, уран добывали подземными горными работами по технологии, заимствованной в угольной промышленности. Те же забои, те же отбойные молотки и угольные комбайны. <…> Добыча велась в тяжелейших условиях. Обводнённость, жара, неустойчивость пород, радиационный фон. Самое опасное здесь — эманация, выделяющийся радон, с которым в замкнутом пространстве было очень трудно бороться. Вопросам экономики производства и себестоимости продукции вообще не придавали принципиального значения. Цель была одна: страна ковала ядерный щит“.

(В настоящее время Навоийский комбинат входит в первую десятку мировых компаний по производству золота и урана и обеспечивает полный цикл производства этих металлов — от поисково-разведочных работ, добычи и обогащения руды до получения закиси-окиси урана и чистого, четыре „девятки“, золота.)

В связи с тем что собственные возможности по добыче уранового сырья были недостаточны, подключается „заграница“.

23 ноября 1945 года между СССР и Чехословакией был заключён договор, предусматривающий развитие Яхимовских рудников. А.П. Завенягин участвовал в разработке мероприятий по обеспечению здесь плана добычи.

14 сентября 1945 года Спецкомитет при СНК СССР признал необходимым организовать в провинции Саксония силами НКВД предварительные геологопоисковые работы по урану: Завенягину поручено сформировать, снарядить всем необходимым оборудованием и командировать на два месяца геологопоисковую партию в Рудные горы, а затем доложить Спецкомитету о результатах.

Вскоре (4 апреля 1946 года) появились дополнительные правительственные меры по геологической разведке месторождений С–9 в Южной Саксонии. И опять-таки нашлось задание А.П. Пусть и скромное: передать от МВД в ПГУ при СМ СССР Саксонскую рудно-поисковую партию со всем имуществом и кадрами. Задачи: геологическая разведка Иоганнгеоргенштадтского месторождения комплексных кобальтовисмутоникелевых руд, их опытная добыча (попутно с разведкой), разработка технологических схем переработки этих руд.

Впоследствии на базе этой партии сформирована Саксонская промышленно-разведочная партия, которая 29 июля 1946 года преобразуется (Постановление СМ СССР) в Саксонское горное управление, а 10 мая 1947 года (Постановление СМ СССР) — в отделение Советского государственного акционерного общества цветной металлургии „Висмут“ с передачей ему всех прав по разведке и добыче урановых руд в Саксонии и смежных с ней районах. Кадровое наполнение „Висмута“ регулировалось Завенягиным.

А.П. участвовал в создании Советско-Болгарского горного общества (Соглашение между Правительством СССР и Правительством Болгарии заключено 18 октября 1945 года). Речь шла о развёртывании работ (1946–1947 годы) на месторождениях „Готен“ и „Стрелча“. В частности, 15 марта 1946 года СНК СССР обязал ПГУ при СНК СССР (Завенягина) к 15 апреля организовать и направить в Болгарию 4 комплексные геологоразведочные и поисковые партии, полностью укомплектованные кадрами, аппаратурой и геологическим снаряжением, отгрузить 10 исправных бурстанков (комплектно с двигателями, насосами и всем буровым оборудованием).

СНК обязал ПГУ (Завенягина) и директора НИИ–9 Шевченко разработать схемы обогащения и химической переработки руды месторождения „Готен“, составить техпроект горно-обогатительного предприятия в Болгарии, направить в Болгарию группу высококвалифицированных специалистов-химиков с необходимой аппаратурой и химикалиями для проведения анализов руд урана на месте.

В мае 1948 года Совет Министров СССР (распоряжение № 6221-рс от 22 мая) поручает А.П. Завенягину поставку соляной кислоты для Горного общества и одновременно гуммирование в Германии необходимого числа железнодорожных цистерн для её перевозки.

При участии Завенягина подготовлен (ноябрь 1946 года) проект постановления СМ СССР „Об организации геолого-разведочных работ по А–9 на Шмидебергском руднике в Силезии“ (Польша). На основе двухстороннего соглашения создаётся совместное предприятие „Кузнецкие рудники“.

Соучастниками „атомного проекта“ становятся Венгрия, Румыния (предприятие „Кварцит“); на Спецкомитете (25 апреля 1947 года) поставлен вопрос об организации геологоразведочных работ на редкие элементы в Северной Корее (А.П. Завенягину поручено включить в состав геологоразведочной партии специалистов для организации попутной добычи руды (уран, торий)

Эти и многие другие меры связаны с реализацией планов увеличения добычи и производства урана, причём А.П. Завенягин возглавлял подготовку соответствующих правительственных директив. Главная из них — постановление СМ СССР № 81–323 сс от 9 апреля 1946 года „Об увеличении добычи и производства А–9на 1946–1950 годы. Общий объём добычи (в концентратах) возрастал с 53 до 1251 тонны, в т. ч. по СССР (комбинаты № 6, Прибалтийский и мелкие месторождения) — с 17 до 940 тонн, по зарубежным предприятиям — с 36 до 311 тонн. Любопытно, что Прибалтийский комбинат, на который план „записан“ только с 1947 года, в 1950-м уже равен по мощности Комбинату № 6.

Как же выполнялась первая „урановая“ пятилетка?

К примеру, уже в 1947 году на Комбинате № 6 введены дополнительные мощности, и добыча руды в сутки достигла примерно 200 тонн. За 1946–1950 годы добыча товарной руды здесь возросла в 13,5 раза, добыча урана — в 7 раз, в т. ч. по Рудоуправлению № 11 (соответственно) — в 9,2 и 5,3 раза (рудоуправление давало — 1950 год — 42 % общего объёма добычи руды и 46 % суммарной добычи урана).

Если говорить о заграничных предприятиях, то наиболее крупные партии сырья шли из ГДР. А всего поставки урановой продукции из стран народной демократии возросли (1953 год к уровню 1946-го) в 90 раз. Причём темпы развития зарубежных партнёров намного опережали достигнутые на советских предприятиях.

В конце 40-х годов было принято важное организационное решение: 27 декабря 1949 года создано Второе Главное управление при СМ СССР во главе с П.Я. Антроповым (Постановление СМ СССР № 5744–2162 сс/оп) для добычи урановых руд и химической их переработки (в подготовке проекта участвовал и А.П.). Второму ГУ переданы комбинаты № 6, 7, Рудоуправление № 8, Ермаковское рудоуправление, заводы № 906 и 48, Строительство № 830; на ВГУ возложено производственно-техническое руководство добычей урана за рубежом.

Итоговой оценкой могут, наверное, служить слова М.Н. Альтгаузена (ВИМС): „Благодаря [Завенягину, исключительно деловому и талантливому организатору], освоение атомного сырья пошло бешеными темпами“.

В «золотой клетке»

— Интересное письмо… Благодарственное, И.В. Сталину, 18 ноября 1949 года. Давайте посчитаем — 31 подпись. Седьмым вслед за Л. Берией, И. Курчатовым, Ю. Харитоном, Б. Ванниковым, А. Бочваром, А. Виноградовым — А. Завенягин…

— Любопытное послание. Главные участники разработки и реализации „атомного проекта“ благодарили „дорогого Иосифа Виссарионовича“ за высокую оценку работы в области производства атомной энергии и создания атомного оружия.

— А что это за „ремарка“ Сталина: „Почему нет Риля (немец)?“ Фамилия дважды подчёркнута.

 

Как говорят, спасибо за хороший вопрос. Видимо, инициатор письма, а им был скорее всего Берия, не рискнул упомянуть в числе благодарящих того, кто из всех немецких учёных, принимавших участие в „атомном проекте“, был наиболее высоко отмечен. Вряд ли, чтобы Риль отказался (хотя теоретически не исключено). Немец — вот что, наверное, главное. Сталин это понял…

Немецкий „контингент“ стал для А.П. одной из главных забот. Он впрягся в дело, которое стало для него, уже члена Спецкомитета и первого зама начальника ПГУ, естественным продолжением майской командировки в Германию: наряду с другими обязанностями Завенягину поручено создание научно-исследовательских центров, где за редким исключением главенствовали немецкие учёные, специалисты. И взвалил на себя общее руководство деятельностью этих центров.

В общем, неудивительно: кто лучше изучил эти „кадры“, пока шла их вербовка? кто занимался их первичным обустройством? Немаловажно и мнение, сложившееся у руководства страны: Завенягин умеет обращаться с людьми, создавать им определённые условия. Словом, либерал, интеллигент, демократ…

Фактически при непосредственном участии А.П. Завенягина к осени 1945 года были созданы лаборатории „А“ (группа фон Арденне) и „Г“ (группа проф. Герца), сформировалась группа доктора Риля. Форсируя их работу, Спецкомитет при СНК СССР 8 сентября 1945 года утвердил задания Технического совета специальным лабораториям:

„I. Для группы работников, возглавляемых профессором Арденне (лаборатория „А“. — Сост.).

Считать главными задачами группы работников, возглавляемых проф. Арденне:

II. Для группы работников, возглавляемых профессором Герцем (лаборатория „Г“. — Сост.).

Считать главными задачами группы работников, возглавляемых проф. Герцем:

III. Для группы работников, возглавляемых профессором Рилем

Считать главной задачей доктора Риля и его сотрудников разработку методов получения чистых урановых продуктов и металлического урана, а также научно-техническую помощь в организации их промышленного производства.

IV. Для профессора Доппеля Считать необходимым:

(Любопытно, что, говоря о тематике работ немцев, наши весьма уважительны к позиции и предложениям приехавших: „фон Арденне даёт согласие заняться…“, „профессор, доктор Герц считает целесообразным…“. С другой стороны, важно и мнение советских коллег: „Профессор, доктор Доппель в Советском Союзе будет работать с академиком Алихановым, который на это изъявляет согласие“.)

Одновременно Спецкомитет поручил Техсовету „в месячный срок согласовать с руководителями специальных лабораторий и утвердить конкретные планы научно-исследовательских и экспериментальных работ на ближайшие полгода“. Он также счёл целесообразным прикрепить к каждой спецлаборатории одного из членов совета — „для научного наблюдения и консультации руководителей специальных лабораторий по вопросам научно-исследовательских работ“.

И прикрепили. А.П. Завенягина — к лаборатории Риля (решение Спецкомитета при СНК СССР от 28 сентября 1945 года). Возможно, напросился сам: не хотелось быть „чистым“ начальником. Но уже точно не случаен выбор подопечного: дело, которым Рилю предстояло заниматься, всё-таки ближе и понятнее, чем разделение изотопов, урановые котлы… Да и самого Н.В. он знал лучше других.

Чтобы уяснить, в чём состояли функции прикреплённого, достаточно познакомиться с утверждённой Спецкомитетом нечто вроде инструкции „О порядке наблюдения за работой специальных лабораторий, осуществляемого членами Технического совета, прикреплёнными к специальным лабораториям“.

Читаем:

„1. Члены Технического совета, прикреплённые к специальным лабораториям, осуществляют наблюдение за работой указанных лабораторий через:

2. Прикреплённый к специальной лаборатории член Технического совета:

3. Члены Технического совета, прикреплённые к специальным лабораториям, информируют совет о результатах своей работы, а также вносят на обсуждение совета наиболее важные вопросы, возникающие в процессе работы специальных лабораторий“.

Возможно, какие-то просьбы немецких специалистов „привели“ А.П. Завенягина 24 октября 1945 года на совещание у Л.П. Берии (или в качестве члена Спецкомитета?), где с участием Б.Л. Ванникова, И.В. Курчатова, И.К. Кикоина, Ю.Б. Харитона и Л.А. Арцимовича обсуждались вопросы, подготовленные учёными к визиту физика-теоретика Я.П. Терлецкого к Нильсу Бору.

А через день, 26-го, А.П. Завенягин, как куратор „немецких“ программ, представил в Спецкомитет проект постановления СНК СССР „Об использовании группы немецких специалистов, изъявивших желание работать в специальных лабораториях“. Проект был принят, и уже на следующий день вышло соответствующее постановление правительства.

К середине декабря составлена тематика научно-исследовательских работ институтов „А“ и „Г“, есть решение рассмотреть на оперативном бюро СНК СССР предложения и мероприятия, касающиеся строительства объектов „А“ и „Г“ (группе фон Арденне отвели в Сухуми бывший санаторий „Синоп“, а группе проф. Герца — бывший сухумский санаторий „Агудзеры“). Одобрены и вошли в Постановление СНК СССР (№ 78–30 сс от 13 января 1946 года) предложения А.П. Завенягина о штатах, окладах, сметах, нормах питания и продовольственного снабжения институтов „А“, „Г“ и объектов „Синоп“ и „Агудзеры“.

Ответственность А.П. Завенягина как участника „атомного проекта“ многократно возросла, когда было принято Постановление СНК СССР № 3117–937 сс от 19 декабря 1945 года, согласно которому в составе НКВД организовано Управление специальных институтов (9-е Управление), а его, Завенягина, утвердили начальником новой структуры.

Сюда, в частности, передали из ПГУ лаборатории „А“ и „Г“, переименовав их в институты „А“ и „Г“.

Там же говорится об организации Института „Б“, Лаборатории „В“, экспериментального завода „для осуществления конструкций, разрабатываемых специальными институтами и лабораториями“, использовании в институтах и лабораториях „девятки“ немецких специалистов из числа военнопленных, организации („для выполнения связанных с институтами „А“ и „Г“ административно-хозяйственных функций“ — снабжение, охрана, обеспечение режима и др.) специальных объектов „Синоп“ и „Агудзеры“, подчинённых 9-му Управлению НКВД СССР.

В первую очередь требовалось обустроить объекты „А“ и „Г“. Их строительство началось в конце лета 1945 года. ГКО своим Постановлением № 9944 сс/оп от 30 августа определил объёмы капиталовложений (включая первое полугодие 1946 года) и возложил их освоение на Главпромстрой НКВД. Но А.П. Завенягин получил и персональное задание: выделить Наркомстрою для выполнения электромонтажных работ 300 подсобников.

Через несколько месяцев после обсуждения 22 декабря на Спецкомитете при СНК СССР Совнарком принял постановление „О строительстве объектов „А“ и „Г“ НКВД СССР“ (№ 17–9 сс от 7 января 1946 года), проект которого был представлен Н.А. Борисовым и А.П. Завенягиным. „В целях форсирования строительства и ввода в действие объектов „А“ и „Г“…

2. Обязать НКВД СССР (тт. Завенягина и Комаровского) обеспечить ввод в действие в 1 полугодии 1946 г. основных сооружений объектов „А“ и „Г“…

5. <…> НКВД СССР (т. Завенягину) предоставить Наркомстрою для выполнения … [сантехнических, электромонтажных и специальных отделочных] работ необходимую подсобную рабочую силу, помещения под жильё рабочих и склады, необходимые материалы, оборудование, транспортные средства и горючее. <…>

12. Поручить Наркомвнешторгу (т. Крутикову) и НКВД СССР (т. Завенягину) в 5-дневный срок решить вопрос о поставке НКВД СССР для оснащения объектов „А“ и „Г“ материалов и оборудования из наличия на базах и первых поступлений из США по спецификации НКВД СССР на общую сумму до 500 тыс. долл.“.

А поскольку Наркомат обороны должен был в январе-феврале 1946 года направить в распоряжение НКВД стройбат („1000 человек и 50 офицеров“), НКВД (Завенягину) поручалось подготовить помещения для госпиталя.

8 января 1946 года А.П. Завенягин направил Л.П. Берии письмо, к которому была приложена справка о состоянии работ по использованию атомной энергии в Германии. Одновременно он извещает Л.П. Берию о том, что направил ему Отчёт о работе по использованию атомной энергии Первого Главного управления при СНК СССР и других учреждений, список немецких специалистов, приглашённых в СССР, и план работы институтов „А“ и „Г“. Справка — системная: кадры, причины отставания Германии в разработке атомной бомбы, состояние научной разработки вопроса, обеспеченность Германии сырьём. Общий вывод: „Возможность … создания атомной бомбы теоретически для немцев была ясна полностью“.

К середине января 1946 года Научно-технический совет, а затем и Спецкомитет утвердили планы научно-исследовательских работ немецких учёных. НТС обсудил научные доклады профессоров Тиссена, Фольмера, докторов Байерля, Штенбека, Риля. Для наиболее полного использования немецкого опыта решено организовать ещё одну лабораторию по ядерной физике и привлечь к работе в ней немецких физиков, оставшихся в советской зоне оккупации Германии.

10 апреля 1946 года А.П. Завенягин информировал Л.П. Берию: „Группа доктора Риля… закончила разработку технологического процесса получения чистого металлического урана на базе опыта германской промышленности.

На основе этих данных разработан проект опытного завода, выстроен завод (речь идёт об опытном производстве на заводе № 12. — Сост.). и в настоящее время освоен на мощность 20 тонн металлического урана в год по сравнению с 10 тоннами, которые он имел до демонтажа в Германии.

В настоящее время группа доктора Риля с участием советских инженеров разрабатывает технологический процесс получения чистого урана применительно к американской практике (эфирный метод очистки урановых солей, восстановление урана при помощи кальция и магния из четырёхфтористой соли, плавка в высокочастотных индукционных вакуумных печах).

Этот процесс частично освоен, частично проходит лабораторные и полузаводские испытания в специально оборудованных цехах.

Работа идёт успешно.

На основе данных, сообщённых группой Риля и проверенных на опытном заводе, проектируется и строится большой металлургический завод с пуском к 1 июля с. г. (промышленное производство на заводе № 12. — Сост.).

Институт „А“ (группа Арденне) закончил:

Институт „Г“ (группа проф. Герца)

Далее говорится об исследованиях в области получения тяжёлой воды и других работах отдельных специалистов.

Выделен раздел о теоретической и экспериментальной работе группы Тиссена, включая исследования (Стенбек) ряда методов разделения изотопов.

А также — планы, на ближайшее время.

Пролетело ещё три месяца. И наступил июль, который принес Завенягину крупную неприятность как раз там, где он её, видимо, не ждал: 5 июля Спецкомитет при СМ СССР отклонил представленные им и Ванниковым проекты постановлений Совмина об использовании немецких специалистов (группы проф. Позе и Германского физико-технического института).

Больше того, Завенягин был исключён из числа тех, кому была поручена переработка проектов.

Причина резкой оценки в том, что руководству Лаборатории № 2 не удалось эффективно задействовать привлечённые научные силы для выполнения заданий, порученных этой лаборатории.

Отсюда и более общий вывод по институтам „А“ и „Г“: „разработать, рассмотреть на Научно-техническом совете Первого Главного управления и представить Специальному комитету также предложения о наиболее полном и целесообразном использовании учёных и специалистов институтов „А“ и „Г“, исходя из того, что работа этих институтов должна быть органически связана с работой Лаборатории № 2 и направлена на наиболее успешное разрешение основных задач, поставленных перед лабораторией“.

Исключено, чтобы Завенягина и Ванникова подставили те, с кем они постоянно работали. Включая, конечно, и учёных. А если учесть, что 13 апреля 1946 года Спецкомитет своим решением укрепил научное руководство работой институтов и лабораторий 9-го Управления МВД СССР: действительный член АН УССР проф. А.И. Лейпунский был назначен начальником II (научного) отдела „девятки“ и заместителем её начальника (до этого надзорные функции выполняли академики А.И. Алиханов и А.Ф. Иоффе), то ситуация представляется довольно странной.

Тем более что в п. 2 решения Спецкомитета прямо записано: „Поручить 9-му Управлению (тт. Завенягину, Лейпунскому) в двухнедельный срок представить Специальному комитету отчёт о проделанной институтами „А“ и „Г“ работе, а также план работы указанных институтов на 1946 г.

Поручить Научно-техническому совету Первого Главного управления (тт. Ванникову, Курчатову) предварительно рассмотреть этот план на Научно-техническом совете Первого Главного управления и определить конкретные задания для институтов „А“ и „Г“ и сроки выполнения заданий“.

Ну и работали бы вместе! Ни Курчатов, ни Лейпунский не подвели бы Завенягина.

Но что-то, видимо, произошло. (Может быть, поручение носило срочный характер и времени на предварительную подготовку вопроса не было? Или Л.П. Берия устроил им персональную проверку на „профпригодность“?) И потерпели неудачу: изложение научных проблем, последовательность их решения оказались им не по плечу.

Напомню к случаю: в пору создания Спецкомитета Л.П. Берия предложил учредить некий учёный совет по атомной энергии, а И.В. Сталин назвал Б.Л. Ванникова возможным его председателем; Б.Л. заявил, что „абсолютно не подготовлен к занятию этого поста“ и в качестве последнего, отчаянного аргумента привёл довод — „я не учёный“, — который немало повеселил И.В. Сталина.

Когда же за дело взялась новая команда, куда вошли И.В. Курчатов и А.И.Лейпунский, родился новый документ (датирован 20 июля 1946 года), который не вызвал принципиальных возражений (принят на заседании Спецкомитета 7 августа) и уже 9 августа обрёл силу распоряжения СМ СССР № 9731-рс.

Имея в виду, что все научно-исследовательские работы будут вестись под руководством Лаборатории № 2 АН СССР, Совмин счёл целесообразным:

„1. Разрешить Министерству внутренних дел СССР:

3. Включить институты „А“ и „Г“ 9-го Управления Министерства внутренних дел СССР в разработку проектов завода типа № 3 (завод по обогащению урана диффузным методом. — Сост.). и завода типа № 4 (завод по обогащению урана электромагнитным методом. — Сост.), для чего:

4. Обязать Научно-технический совет Первого Главного управления при Совете Министров СССР (т. Ванникова):

Самолюбие Завенягина было, конечно, уязвлено. Однако что случилось — то случилось. А новые задачи сразу же отодвинули на задний план все личные переживания…

15 августа 1946 года Л.П. Берии был направлен официальный отчёт о состоянии работ по проблеме использования атомной энергии за 1945 год и 7 месяцев 1946 года. Работа немецких специалистов — в отдельном разделе. Поскольку за ними „стоит“ А.П. Завенягин, частично процитируем: „Помимо участия ряда немецких специалистов в работах по котлу и над методами разделения изотопов водорода, осуществляемых в промышленных установках, работают две группы немецких физиков: одна — в Институте „Г“, возглавляемая проф. Герцем, и другая — в Институте „А“, возглавляемая проф. Арденне; в указанных институтах „А“ и „Г“ проводятся исследования и экспериментальные работы по разработке других методов разделения изотопов урана, опытно-экспериментальные работы, связанные с этими исследованиями, и конструирование аппаратуры, необходимой для проведения работ по ядерной физике“.

Вскоре, 10 сентября 1946 года, Спецкомитет при СМ СССР обсудил работу институтов „А“ и „Г“ и в основном принял (с изменениями и дополнениями) проект Постановления СМ СССР „О работе институтов „А“ и „Г“ на период до конца 1946 года. Рекомендовано „предусмотреть в проекте пункт, обязывающий начальника 9-го Управления МВД СССР т. Завенягина официально ознакомить руководителей и основных сотрудников институтов „А“ и „Г“ с системой премий за научные открытия и технологические достижения в части, касающейся разрабатываемых ими заданий; … дополнить проект пунктом, возлагающим на тт. Круглова и Завенягина персональную ответственность за своевременное обеспечение институтов „А“ и „Г“ недостающим оборудованием и необходимыми материалами“.

В основном одобрен подготовленный Завенягиным план мероприятий по материально-техническому обеспечению институтов „А“ и „Г“.

Первухину, Круглову, Курчатову и Завенягину поручено оперативно представить в Спецкомитет предложения о кандидатурах на должность заместителей директоров институтов „А“ и „Г“.

А 9 января 1947 года между 19 ч 15 мин и 22 ч 10 мин у Сталина проходило совещание, где ему докладывали руководители „атомного проекта“. Восьмым, последним пунктом повестки, предложенной Б.Л. Ванниковым 24 декабря 1946 года, стояло сообщение А.П. Завенягина об использовании немецких специалистов. Поскольку в числе приглашённых был и А.П., — слушание состоялось. Судя по документам, Завенягин участвовал в этом совещании от начала до конца.

Что сказал вождь, какие сделаны выводы — пока в секрете.

К сожалению, кроме общих сведений мало что известно о кураторстве Завенягина над группой Риля. В опубликованных материалах Спецкомитета нет вопросов на эту тему. Скажем только, что большая часть Лаборатории „Г“, включая Н.В. Риля и его „компаньонов“ — Г. Вирца, Г. Тиме, Г. Ортмана, австрийца доктора Барони и других, — вскоре перебралась из Сухуми в подмосковный Электросталь, где заводу № 12 было поручено промышленное освоение производства чистого металлического урана и пористых перегородок, или спецфильтров, для разделения изотопов урана методом газовой диффузии (головной институт — НИИ–9, где, к примеру, решением СМ СССР в 1947 году создан спецотдел „В“, занимающийся проблемой получения металлического плутония и деталей из него и урана-235 для атомной бомбы).

Процесс оказался достаточно сложным, и пришлось поломать голову. В становлении технологии участвовал и Завенягин. Экспертами проекта реконструкции завода выступали и подопечные А.П. — доктора Н. Риль, Г. Вирц.

Кстати сказать, во время реконструкции завода № 12 для немецких специалистов, которые должны были помогать в освоении производства металлического урана, по указанию Завенягина были построены специальные финские домики-коттеджи.

Кроме „чисто немецких“ институтов „А“ и „Г“ в 9-е Управление НКВД–МВД входила научно-исследовательская структура, где учёные Германии (их было относительно немного) работали вместе с нашими.

Еще 19 декабря 1945 года СНК СССР (постановление № 3117–937 ссО 9-м Управлении НКВД СССР“) разрешил НКВД для проведения работ по проблеме № 1 (использование атомной энергии. — Сост.). „организовать Институт „Б“ с использованием в нём немецких специалистов, кои не могут быть включены в другие институты“ (вроде как второсортная!).

Серединой февраля 1946 года датируется начало организации Института „Б“: СНК СССР обязал Челябинский облисполком передать до 25 февраля Наркомату внутренних дел санаторий „Сунгуль“ „со всеми постройками и прилегающей к нему территорией“. В свою очередь НКВД (Завенягин) должен был разместить здесь Институт „Б“ и в двухдекадный срок представить в Совнарком предложения о мероприятиях по переоборудованию и достройке санатория.

Считается, что А.П. был инициатором создания этой лаборатории. Он же предложил место её „жительства“ — зауральский посёлок Сунгуль, расположившийся на небольшом полуострове в окружении озёр Сунгуль и Силач (довольно близко от Базы-10, где строился первый промышленный реактор), и длительное время курировал её работу.

Примечательно, что Лаборатория „Б“ не была непосредственно связана с разработкой ядерного оружия. Тем не менее отведённая ей роль — изучение воздействия продуктов ядерной реакции на живую природу, поиск способов соответствующей защиты — была значима и перспективна. Ведь предполагалось, что в недалёком будущем могли появиться радиоизотопные технологии, другие направления, использующие атомную энергию, а это означало вовлечённость всё большего числа людей, которые должны обладать качественно новым знанием в области производственной, экологической защиты.

В конце 1946 года министр МВД СССР С.Н. Круглов и его заместитель А.П. Завенягин „докладывали Сталину и Берии, что для форсирования работ по продуктам атомного распада дополнительно привлечены специалисты-заключённые… С.А. Вознесенский, Н.В. Тимофеев-Ресовский, С.Р. Царапкин, Я.М. Фишман, Б.В. Кирьян, И.Ф. Попов, А.С. Ткачёв, А.А. Горюнов, И.Я. Башилов и другие“ (этот перечень приводит Д. Волкогонов в „Триумфе и трагедии“).

Радиобиологический отдел возглавил Н.В. Тимофеев-Ресовский. Под его началом должны были работать и немецкие специалисты — Карл Гюнтер Циммер (биофизик, добился выдающихся результатов в области дозиметрии; по словам Д. Гранина, Н.В. Тимофеев-Ресовский называл его лучшим дозиметристом мира), Ганс Иоахим Борн, опытный радиохимик, и Александр Зигфрид Кач, генетик, радиобиолог.

Намерение использовать их в радиобиологии зародилось, по-видимому, когда А.П. знакомился (май 1945 года) с деятельностью института биофизики и генетики в Берлин-Бухе. Окончательное решение созрело, когда удалось вытащить из лагеря Н.В. Тимофеева-Ресовского. А до того они работали на урановом заводе № 12 (г. Электросталь) — в группе Н.В. Риля.

Словом, на исходе 1947 года Циммер, Борн и Кач были в Сунгуле. Всего же Сунгуль „приютил“ около 30 немецких специалистов; свыше десяти из них имели статус военнопленных, но довольно скоро они были исключены из списков.

Для работы учёных создали комфортабельные условия. Н.В. Тимофеев-Ресовский вспоминал: „Жили мы, как у Христа за пазухой. Прекрасная лаборатория. Прекрасный санаторий…“. По карточкам учёные ежедневно получали 1 кг мяса, полкило рыбы, 125 граммов сливочного масла, пол-литра сметаны, сливки, шоколад, крупы… (Заметим, в расположенном поблизости г. Касли на „рабочую“ карточку выдавали только хлеб — 450 г.)

Наиболее обеспеченными были 15 ведущих научных сотрудников. Жили они в особом корпусе, а семьям предоставили отдельные коттеджи. Дети учились в школе. Зарплата, по сравнению с другими специалистами, — намного выше, от 4 до 6,5 тыс. рублей. А у Николауса Риля — 14 тыс., больше, чем получал начальник ПГУ.

По воспоминаниям А.Н. Тимофеева, инициатива строительства коттеджей для ведущих специалистов Лаборатории „Б“ принадлежала Завенягину. Они были возведены в 1950 году. Но А.П. не сторонился и более прозаических проблем, полагая, что жизнь людей должна соответствовать хотя бы минимальным требованиям.

Особенно в незавидном положении оказались работники подсобного хозяйства лаборатории. Жильё — в основном деревянные бараки. Кое-кому, правда, повезло разместиться в небольших домиках. Но как?! По две семьи в 12-метровой комнате. Впрочем, для 40-х годов это не редкость.

Чтобы помочь людям, Завенягин разрешил израсходовать 150 тыс. рублей из доходов подсобного хозяйства, и на эти деньги удалось построить дополнительное жильё. А потом ещё и ещё… Плюс детский сад, ясли, школа, баня.

11 апреля 1947 года Спецкомитет при СМ СССР изменил статус объекта („признать необходимым организовать на базе санатория „Сунгуль“ … не институт, а Лабораторию „Б“ с объёмом капитальных затрат на её организацию не более 10 млн руб.“). Отсюда и поручение, в т. ч. Завенягину, переработать проект и согласовать его с заинтересованными министерствами и ведомствами.

После запуска (1950 год) на заводе № 12 уранового производства в Лаборатории „Б“ появился и сам Н.В.(Николаус) Риль. Правда, не без „подсказки“ А.П. Завенягина, который сделал всё, чтобы учёный не уехал, как хотел было, в Германию.

Н.В. Риль: „В 1950 году наша работа в Электростали была завершена. Производство урановых тепловыделяющих элементов шло гладко, и участия нас, немцев, больше не требовалось. …Встал вопрос о дальнейшем использовании немецкой группы. Министр по атомной энергетике Завенягин предложил мне взять на себя научное руководство в крупном новом институте в Сунгуле на Урале, это было связано с обработкой, влиянием и использованием получаемых в реакторах радиоактивных изотопов (продуктов деления). …То есть имелась в виду большая рабочая программа. Так как я был более или менее связан со всеми этими областями ещё во время работы в „Ауэргезельшафт“ (фирма, входившая в состав концерна Дегусса, Франкфурт. — Сост.), то предложение Завенягина показалось мне достаточно обоснованным и заманчивым“

Настолько, что задержался (точнее, не отпускали) и смог уехать только осенью 1952 года.

Хотя Лаборатория „Б“ находилась в тени главных программ „атомного проекта“, А.П., можно сказать, лелеял её вплоть до ликвидации (апрель 1955-го).

Наконец, ещё одна специальная лаборатория, подведомственная А.П. Завенягину, — „В“ — была создана в районе ст. Обнинское под Москвой (выделены помещения, которые занимала Обнинская детская трудовая воспитательная колония).

Её „рождение“ предусмотрено Постановлением СНК СССР № 3117–937 сс от 19 декабря 1945 года; там же определено и кадровое наполнение — „с использованием в ней заключённых-специалистов и немецких специалистов, подлежащих изоляции“. В соответствии с распоряжением СМ СССР № 9731-рс от 9 августа 1946 года МВД разрешено „организовать в Лаборатории „В“ из специалистов группы проф. Позе научно-исследовательскую группу 9-го Управления МВД“ и поручить ей „теоретические, экспериментальные и проектные работы по разработке установки типа 5 (реактор на слабообогащённом уране. — Сост.). и проведение экспериментальных работ по программе Лаборатории № 2 Академии наук СССР“.

В июне 1947 года в группе X. Позе работали 33 немецких специалиста, главным образом из Дрездена, среди них такие крупные учёные, как радиохимик К. Вайс, физики В. Чулиус и X. Шефферс, химик X. Кеппель, технолог Э. Рексер и др.

В исследовательских программах были задействованы и военнопленные специалисты. Как сообщал 22 июня 1946 года И.В. Сталину министр внутренних дел СССР С.Н. Круглов, в лагерях для военнопленных МВД выявлено до 1600 высококвалифицированных специалистов, из них докторов физико-математических, химических и технических наук — 111.

„По отзывам Академии наук СССР, ряда научно-исследовательских институтов и хозяйственных министерств, — писал С.Н. Круглов, — среди выявленных специалистов имеются крупные учёные, а также видные производственные и технические руководители известных германских фирм“ (к примеру, Христиан Манфред — член бывшей Германской Академии наук, крупный специалист по газовым турбинам и реактивным двигателям, Юнг Герхардт — профессор физической химии, бывший руководитель института при Центральной военно-химической лаборатории в Шпандау, и др.).

Резолюция Л.П. Берии: „Тт. Первухину (созыв), Махневу, Завенягину. Вместе с т. Кругловым представьте свои предложения о возможности использования немецких специалистов для выполнения заданий по Первому Главному управлению. 11.IX.46 г.“.

Вскоре М.Г. Первухин и А.П. Завенягин подготовили ответное письмо, в котором сообщили: „…нами рассмотрен вопрос об использовании военнопленных для выполнения заданий 1-го Главного управления при Совете Министров СССР и отобрано 208 специалистов. Кроме ранее направленных в институты „А“ и „Г“ и Лабораторию „В“ 89 военнопленных-специалистов считаем возможным дополнительно направить на объекты 9-го Управления МВД СССР 190 человек, в том числе: в институты „А“ и „Г“ — 93 чел.; в Лабораторию „В“ — 41 чел.; в Институт „Б“ — 37 чел.; в группу проф. Доппеля — 19 чел. Остальные 18 отобранных специалистов будут направлены другим министерствам“.

В дальнейшем основные принципы руководства специнститутами и спецлабораториями практически не меняются. Как и прежде, планы их научно-исследовательских работ утверждались постановлениями Правительства СССР. Результаты НИР заслушивают, анализируют…

С 15 августа 1948 года все спецучреждения НКВД и сама „девятка“ меняют „хозяина“: на основании решения Спецкомитета при СМ СССР от 2 августа 1948 года Совмин принял Постановление № 3091–1248 сс/оп, согласно которому все они переходят в ведение ПГУ при СМ СССР.

После того как была испытана первая советская атомная бомба, работа немецких учёных, специалистов постепенно сворачивается, и в начале 50-х годов они начинают выезжать в ГДР.

Происходят и организационные подвижки. В соответствии с постановлением СМ СССР № 5468–2082 сс от 1 декабря 1949 года „О ПГУ при СМ СССР“ на базе Управления № 3 (научных учреждений) и Управления № 9 (институтов „А“, „Г“, лабораторий „Б“, „В“) создан Научно-технический отдел. К слову, лично А.П. Завенягину поручено совместно с И.В. Курчатовым внести в Спецкомитет предложения о необходимых изменениях в составе секций обновлённого НТС.

Дольше всех продержались „сухумцы“, но их сочли нужным объединить: в соответствии с Постановлением СМ СССР № 2857–1145 сс от 1 июля 1950 года на базе институтов „А“ и „Г“ создан Сухумский физико-технический институт (Институт № 5), научным руководителем которого стал доктор Макс Штенбек.

Завенягин решал большинство вопросов, связанных с работой немецких специалистов. Характерно свидетельство М. Штенбека: „В частые приезды в Москву нас регулярно спрашивали, нет ли каких жалоб, и, как я понимаю, это диктовалось не пустой формальностью. Наш, непосредственный начальник генерал Завенягин от всей души стремился к тому, чтобы нам жилось хорошо, и как знак уважения и симпатии следует расценивать тот факт, что мы сравнивали его с ветхозаветным Саваофом, который в своём всемогуществе очень хорошо относился к людям, если они следовали его установлениям…“.

Следовали, конечно. Хотя „временами, — вспоминал М. Штенбек, — кто-нибудь из нас — я не исключение — позволял себе поступки или словесные претензии, которые тогда представлялись смелыми…“. Выручало то обстоятельство, что „советские партнёры уже вскоре хорошо изучили нас по работе и общению и относились к каждому соответственно его достоинствам“.

Объективной, в какой-то мере, оценкой того, насколько успешным было кураторство А.П. Завенягина, могут, наверное, служить наградные материалы Президиума Верховного Совета СССР, СМ СССР (1949 год): Н.В. Риль удостоен звания Героя Социалистического Труда, лауреата Сталинской премии первой степени; Г.В. Вирц и Г.В. Тиме награждены орденами Трудового Красного Знамени, им присвоено звание лауреатов Сталинской премии второй степени; орденом Ленина и Сталинской премией второй степени отмечены разработка и изготовление масс-спектрометров немецким Учёным доктором В.В. Шютце. (По некоторым сведениям, лауреатом Сталинской премии, видимо, позднее стал Г. Герц.)

Проза жизни и подарки судьбы

— Но ведь все эти „немецкие“ и „полунемецкие“ институты, лаборатории — только часть дела. Меньшая. И, наверное, не с них обозначилось пристрастие Завенягина к науке, миру учёных?

— Да, да… Хотя не так уж много нам известно, а то, что знаем, может вызвать противоречивые чувства. Но как бы то ни было, отношение А.П. ко всему, что связано с наукой, особенно и имеет свои корни…

 

Знакомство А.П. с научным миром произошло ещё в горной академии. Его металлургическое „крыло“ стало надёжным спутником Завенягина, когда он директорствовал в Гипромезе, на Дзержинке, Магнитке. Уже тогда у А.П. выработалось уважительное и вместе с тем требовательное отношение к научным коллективам, бережное — к талантливым, творческим личностям.

Углублённое и всестороннее знакомство с достижениями науки, наиболее перспективными направлениями поиска, многообещающими исследованиями состоялось в бытность заместителем наркома тяжёлой промышленности.

Известно, как тщательно Завенягин готовился к Норильску: он мобилизовал всё существенное о том крае, „утрамбовал“ в памяти массу полезного, важного, — что могло пригодиться в непредвиденных обстоятельствах.

Вероятно, у него были какие-то, самые общие представления о том, кто его там „ждёт“. Но „россыпь“, которую А.П. открыл в Норильске, была для него всё-таки неожиданностью и стала подарком судьбы.

Общение, сотрудничество с научной элитой, оказавшейся за колючей проволокой, не только сформировало или отшлифовало личные качества А.П., но и значительно расширило горизонты его знаний. Новаторство, нестандартные решения, базирующиеся на богатом научном потенциале, — такова „фирменная марка“ завенягинского Норильска.

Сказанное уже давно стало общим местом публикаций о Завенягине. Любознательные в курсе или могут прочитать. А мы двинемся дальше, благо нынешняя ситуация позволяет значительно раздвинуть рамки темы.

Да, да, речь пойдёт о том, как в широком смысле слова А.П. вписался в научную среду „атомного проекта“.

Разговор предстоит сложный. Для подавляющего большинства читателей всё, что связано с этим „проектом“, обычно ассоциируется с несколькими событиями и знаковыми фигурами. Иное дело специалисты. Но, во-первых, книга предназначена широкому читателю, а во-вторых, универсального знания нет, пожалуй, ни у кого. Тем более что „фактура“ — почти 60-летней давности.

Точкой отсчёта для Завенягина рискнём назвать весну второго года войны.

Дочь Авраамия Павловича, Е.А. Завенягина, которая давно и по мере возможностей ищет „атомные“ корни отца, много лет назад слышала от мамы: „кажется, в 42-м“ отец летал в Харьков. Не было ли это связано с атомной проблемой?

В принципе могло. Там располагался Украинский физико-технический институт, основанный ещё в 1928 году (впоследствии он именовался Лабораторией № 1, затем Харьковским ФТИ). Именно здесь в 1932 году К.Д. Синельников, А.И. Лейпунский, А.К. Вальтер, Г.Д. Латышев повторили опыт английских физиков Кокрофта и Уолтона по расщеплению ядра лития. Правда, харьковчане располагали более совершенной технической базой: здесь был создан крупнейший в Европе импульсный генератор.

Как известно, в мае 1942 года войска Юго-Западного и правого крыла Южного фронтов предприняли боевые действия, предполагавшие разгром харьковской группировки противника, освобождение Харькова и создание условий для дальнейшего наступления на Днепропетровск. Печальная судьба этого сражения известна. Но поначалу всё шло в соответствии с намеченным планом, и Завенягин мог выехать в передовые армейские порядки с целью оперативно узнать, что осталось от УФТИ.

Вместе с тем, возможно, такая поездка была позднее — после того как 23 августа 1943 года город был освобождён окончательно. По крайней мере, К.Д. Синельников тотчас вернулся в свои полуразрушенные лаборатории и, согласовав план действий с Курчатовым, наметил пути и сроки их восстановления.

Если харьковская поездка Авраамия Павловича под вопросом, то воспоминания А.П. Александрова о событиях 1943 года дают нам нечто конкретное: „Пожалуй, именно 43-й год явился решающим… в решении атомной проблемы. Началось изучение поглощения нейтронов в графите, разработка методов получения графита необходимой чистоты и соответствующих методов контроля. Были доставлены из Ленинграда многочисленные элементы циклотрона, выполнен проект и готовилось его строительство, на заводах выполнялись заказы по нему, начались работы по всему фронту огромного плана. В работе уже принимали участие крупнейшие руководители разных секторов промышленности…“. Среди них Анатолий Петрович называет и А.П. Завенягина.

В 1943 году фамилия Завенягина возникает и по другому, тоже вполне определённому поводу. Связан он с работами Государственного института редких металлов (Гиредмет) НКЦМ, которому поручили возобновить деятельность уранорадиевой лаборатории с включением её исследований в план первоочередных работ. Финансирование этой тематики шло через НКВД.

Именно здесь, в Гиредмете, декабрьской ночью 1944 года получен первый слиток металлического урана.

З.В. Ершова: „…до выезда в эвакуацию я работала на заводе редких элементов, который находился в распоряжении Гиредмета. Когда стали создавать лабораторию, Сажин отказался. Я его „брала за шею“ и приводила к А.П. Завенягину: „Пожалуйста, пригласите профессора Сажина на должность заместителя директора. Я хорошо знаю Николая Павловича. Он специалист по алюминию. Ну, какая разница — что алюминий, что уран. Потом разберёмся, что к чему“. Сажин сказал: „Нет, я не пойду, у вас закрытая тематика будет. Я на закрытую тематику не пойду. Вот отстрою рядом с вашим министерством большой корпус, там и буду работать. Если хотите, посылайте всех ко мне“. А Завенягин ему возразил: „Нет, если вы сейчас не хотите помогать нам, то когда у вас будет большой корпус, мы вам никого не отдадим. Потому что у нас сейчас нет ни людей, ни помещений…“

Когда я начала работать (Гинцветмет дал нам одну большую комнату и стенд промышленных испытаний), приехал Завенягин.

— Что делать? Как получать-то будем? Кто у тебя есть?

— Никого у меня нет, — отвечаю. — Только две женщины — Каменская и Солдатова. Они мне будут помогать.

— Ну, ничего. Сейчас разберёмся. Расскажи, что здесь такое…

Я стала пояснять, обрисовала возможности, виды процессов. Он слушал, а потом говорит:

— У меня есть один профессор в ГСНИ–402, Зимаков. Очень хороший человек и очень хороший специалист. Сейчас я его вызову по телефону. — Набрал номер:

— Здесь нужно помочь молодому специалисту, молодому учёному получить металлический уран. Она не знает, как это сделать. Завтра быть на месте и вместе с ней составить программу, расписать, что и как будете делать… Оборудование? Кое-что есть, помогли сделать её сотрудники. Но она в этом ничего не понимала… — И передаёт трубку мне.

— Не беспокойтесь, — говорит Зимаков. — Я у себя в лаборатории приготовлю фторид урана, привезу его сюда. Металлический магний тоже принесу. Я знаю, как всё делать, помогу. Будем вместе ставить эту операцию. Да, приготовьте тигель, только не забудьте футеровать его: разведите окись магния водичкой и помажьте изнутри…

А про то, что её надо прокалить, ничего не сказал. И я не знала…

В общем, когда он пришёл, мы всё обдумали, расписали, приступили к первому опыту…

Мало-помалу работа пошла, сделали индукционную печь, опробовали её. Но результат — всего лишь крупиночки металла.

Нам велено было через день докладывать в Совет Министров. Да и Завенягин сам всё время звонил: „Ну, металл-то вы хоть видите?“ А что видели?! Нужен ведь слиток!.. Такое условие Курчатов поставил.

Раз за разом мы увеличивали загрузку печи. Наконец получили слиток что-то около 950 граммов. Я — к телефону (Завенягин строго наказывал: „Как только получишь уран, сразу звони мне“):

— Авраамий Павлович, металл есть.

— Сколько?

— Около килограмма.

Сделали анализ. Металл оказался чистейший. Сразу удовлетворял техническим требованиям.

Приехал Завенягин. Взглянул на наше „произведение“:

— Да, похож на металл. Завтра в 10 присылаю машину, заказываю пропуск, приезжайте.

— Я одна приеду?

— А кого вам нужно? Вам что, кто-нибудь должен подсказывать?

— Нет.

— Тогда приезжайте одна.

— Может, кого-то пригласить из Гиредмета? Директора? Он же числится…

— Никого не надо. Их же здесь нет. Были бы — пригласил. Могу пригласить Зимакова, но он не ваш, сторонний, из Института МВД. Поэтому я не буду брать его с собой. Так что приедете одна. Со своим металлическим ураном.

Сажин разыскал обшитую чёрным бархатом коробочку. Мы положили в неё слиток…

На следующий день еду в Кремль. Оказывается, там и Курчатов, и Ванников, Александров, Кикоин… Все, кто был в урановой комиссии. Заседание Совета Министров вёл Берия.

Лаврентий Павлович спрашивает меня:

— Сколько нужно времени?

— Минут 10 — 15.

— Хорошо. Но сначала расскажите о себе. Вы профессор?

— Нет. Я стажировалась в лаборатории Марии Кюри, меня представили к защите диссертации, но я уехала — окончился срок пребывания.

— Это неважно. Учёную степень вы всё-таки имеете?

— Успела защититься. Буквально на днях.

Пока докладывала, Берия всё время улыбался и приговаривал: „Хорошо, хорошо, прекрасно!“ Когда я закончила, спросил:

— По режиму, который вы отработали, можно заказывать укрупнённый цех?

— Конечно, — самоуверенно выпалила я. — Только нужны опытные проектировщики, иначе могут быть всякие неожиданности.

— Всё ясно. Значит, принимаем решение. Металлический уран получен, впервые в мире, и можно приступать к опытному производству. На заводе № 12. Там когда-то начальником был Ванников. Если нужно будет, — обратился ко мне Берия, — пригласим вас. — И пообещал: — Мы вас не забудем, мы вас будем награждать.

— Лишь бы не ругали…

— Сегодня же вечером я вам доставлю денежную премию. Деньги действительно прислали. По тем временам — колоссальные, несколько тысяч“.

(В некоторых публикациях, в т. ч. воспоминаниях З.В. Ершовой, говорится о том, что были высокопоставленные свидетели той плавки — М.Г. Первухин, А.П. Завенягин, С.Е. Егоров, В.А. Малышев. Называют разные „комбинации“ присутствующих, однако же…

Приведённый выше рассказ З.В. Ершовой даёт иную картину: никого вообще не было. Такое случается: память смещает события, меняет их местами, варьирует личностями…

Предполагаем, что после звонка Ершовой Завенягин, известив других, сразу же приехал сам, а следом и остальные: ведь до 2–3 часов ночи, а то и до 4 утра начальство тогда не спало…)

Объём работ по урановой проблеме возрастал. К тому же З.В. Ершова ещё до своей исторической плавки обратилась к А.П. Завенягину с докладной запиской, где обосновала необходимость создать специальный институт с опытным производством и передать ему спецработы Гиредмета.

А.П. Завенягин пригласил (ноябрь 1944-го) заместителя по научной работе Гиредмета Н.П. Сажина и руководителя Лаборатории № 1 этого института З.В. Ершову, чтобы обсудить это предложение. А 8 декабря ГКО (Постановление № 7102 сс), рассмотрев комплекс вопросов, связанных с всемерным развитием добычи и переработки урановых руд, обязал НКВД СССР (Л.П. Берию) организовать в системе НКВД научно-исследовательский институт по урану, наименовав его „Институт специальных металлов НКВД“ (Инспецмет НКВД, впоследствии — НИИ–9). Задачи нового НИИ — изучение сырьевых ресурсов урана, разработка методов добычи и переработки урановых руд на урановые соединения и металлический уран. Ответственность за организацию Инспецмета НКВД была возложена на Завенягина и Ломако (Минцветмет) [информация исследователя Л.И. Кудиновой]. Новый научный центр получил и опытный завод № 5.

А.П. Завенягин не только лично инициировал создание организации нового научного центра, но и активно помогал его обустройству, оснащению. Сюда, в НИИ–9, была передана и урановая тематика Гиредмета.

8 начале 1945 года НИИ–9 поручаются также работы по разделению изотопов урана методом центрифугирования и ряд других.

После окончания войны А.П. всё прочнее „увязает“ в атомной проблеме. Завенягин, член Спецкомитета при ГКО СССР, вошёл в состав его Технического совета, а затем Инженерно-технического совета, где стал руководителем пятой секции — по проектированию и сооружению горно-металлургических предприятий, конструированию и изготовлению оборудования для них. (Имеются сведения, что в составе ИТС — начал работу 10 декабря 1945 года — пятая секция, которой руководил А.П., именовалась „радиохимия и тепловыделяющие элементы“.)

9 апреля 1946 года Постановлением СМ СССР № 803–325 сс ТС и ИТС были объединены в Научно-технический совет ПГУ. А.П. Завенягин в его состав вошёл, но персональная секция ему не досталась (секцию № 4 — химико-металлургическую — возглавил В.С. Емельянов: объём работ фактически первого заместителя начальника ПГУ и члена Спецкомитета уже не позволял отвлекаться на руководство конкретной секцией.

Среди рассекреченных немало документов, которые свидетельствуют об участии А.П. Завенягина в решении сугубо научных и научно-прикладных задач.

Прежде всего это касается работ, выполняемых в НИИ–9, который продолжал оставаться подопечным Завенягину.

Но можно привести и другие примеры.

Так, А.П. поручается возглавить подготовку предложений об организации отечественного производства гелия и внести их на обсуждение СНК СССР (в связи с обсуждением на Спецкомитете при СНК СССР 19 февраля 1946 года вопроса „Об обеспечении работ по изучению космических лучей“).

В марте 1946-го после детального рассмотрения двух вариантов схемы ядерного реактора Комиссия ПГУ (Б.Л. Ванников, А.П. Завенягин, Е.П. Славский, В.С. Емельянов, Б.С. Поздняков) совместно с И.В. Курчатовым и наркомами В.А. Малышевым и М.Г. Первухиным сделали выбор в пользу отечественной схемы реактора с вертикальной схемой загрузки активной зоны (технический проект такого реактора утверждён Постановлением СМ СССР № 1761–763 сс от 13 августа 1946 года)

В общем, с учётом „немецкого фактора“ развитию „атомной“ науки Завенягин уделял много внимания. Но мы ошибёмся, если безоговорочно припишем ему роль некоего мэтра, определяющего, что, кому и когда делать. Да, он был активным участником реализации „атомного проекта“, но его „поле“ — хозяйственное (об этом уже шла речь и ещё будет сказано): проектное дело, изготовление, комплектация и поставка оборудования, строительная часть, контингент…

А нередко приходилось заниматься и рутинной, малопривлекательной, хотя и нужной работой. То он участник проверки, можно ли опытную установку втиснуть в имеющиеся „стены“, то ему поручается переоборудовать и приспособить здание, собрать и сдать в эксплуатацию дома для размещения сотрудников, распределить суммы премирования… О нём вспоминают персонально, когда речь идёт о штатах, ставках, сметах, нормах снабжения… или служебных инструкциях.

Например…

18 ноября 1949 года Спецкомитет при СМ СССР рассмотрел вопрос „Об испытаниях изделия (РДС–1. — Сост.). в авиационном исполнении (без центральной металлической части)“. Что же поручено А.П.?

„Обязать тт. Завенягина (созыв), Зернова, Харитона, Александрова и Мешика в 5-дневный срок рассмотреть и по согласованию с МТБ СССР (т. Абакумовым) и МВС СССР (т. Жигаревым) утвердить:

Таковой, случалось, была его работа. К тому же за долгие годы выработана привычка выполнять любое задание. Выполнять добросовестно, тщательно, пунктуально.

Только позднее, в 50-х годах, перейдя на качественно иной, значительно более высокий уровень руководства, вплоть до министра и зампреда СМ СССР, А.П. Завенягин почувствовал настоящий „вкус“ науки, включая и её гражданский „вариант“.

По крайней мере, именно в 1950-м создаётся (постановление коллегии ПГУ от 29 июля № 3333–1399) отдел № 5 для руководства работами по использованию атомной энергии в народном хозяйстве; этим же постановлением в НИИхиммаше создано СКВ–5, где под руководством Н.А. Доллежаля начинается разработка конструкции реактора для первой в мире АЭС.

Н.Л. Доллежаль: „Горячо поддержал [наш] проект (первой атомной электростанции. — Сост.). и Авраамий Павлович Завенягин, крупный инженер, большой специалист, очень опытный человек. В ранге заместителя Председателя Совета Министров, он принял решение: будем строить именно это.

Через некоторое время Завенягин вызвал меня к себе: „Поедем в Обнинск“ (тогда иначе назывался, не помню). Там стояло большое здание, работали немецкие специалисты.

„Вот здесь, — говорит, — будем строить станцию“.

Слева — рожь, дальше — дорога, ещё дальше — берег реки, деревня.

Были ещё Курчатов, Смирнов (его тоже вызвал Завенягин). Мы прошли до дороги и обратно. Среди ржи Завенягин сказал: „Вот здесь будет станция“.

И.И. Новиков: „За очень короткое время этот первенец отечественной атомной энергетики был сооружён; работы по созданию новой атомной электростанции велись под руководством Д.И. Блохинцева при постоянном внимании Игоря Васильевича и А.П. Завенягина“.

В.С. Комельков: „Уже в 1950 году в Институте атомной энергии… начались исследования по управляемому термоядерному синтезу. <…> К проектированию и изготовлению установок тогда ещё не были привлечены специализированные организации и заводы, и дело продвигалось медленно. Тем более ценным и воодушевляющим было получение в 1952 году нейтронов в сильноточном импульсном разряде в дейтерии в коротких цилиндрических разрядных камерах. Опыты ставились не ради нейтронов, а в порядке моделирования процессов в тороидальной камере типа „Токамак“, и никто из экспериментаторов не ожидал такого результата.

Открытие вызвало огромный интерес в кругу физиков и у руководства. Я помню, как А.П. Завенягин уточнял у Курчатова, не означают ли эти опыты, что можно любым разрядом зажечь дейтерий прямо в океане, и не грозит ли нам вселенская беда“.

И.М. Головин: „[В конце октября 1950 года у генерала КГБ Н.И. Павлова, в ПГУ, состоялась моя встреча с А.Д. Сахаровым, который] рассказал о развитой им с Таммом идее термоизоляции плазмы магнитным полем. <…> [Вскоре] я рассказал [Курчатову] услышанное, и он загорелся. Немедленно пригласил к себе Сахарова и Тамма, имел с ними продолжительную беседу. На их встрече родилось название — „проблема МТР“ (магнитный термоядерный реактор. — Сост.). Так как в МТР предполагалось сжигать дейтерий и производить тритий, а тритий нужен был для водородной бомбы, то всей работе по условиям секретности того времени был придан высший гриф секретности…

[Параллельно с тем, как обсуждалась возможность экспериментов], Курчатов… пропагандировал МТР в ПГУ. Получил одобрение Ванникова и Завенягина. <…>

[Наконец], 5 мая 1951 г. за подписью Сталина вышло постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР, признавшее программу создания МТР государственной задачей“.

А.Д. Сахаров: „Однажды (после испытаний первой водородной бомбы 12 августа 1953 года, на Семипалатинском полигоне. — Сост.). мне предложил погулять с ним Завенягин. <…> Завенягин расспрашивал меня на прогулке о перспективах МТР, о планах в отношении усовершенствования изделия. Я мало что мог ему сказать, так как не знал и сам, но, видимо, мои сообщения, даже такие, были важны ему, чтобы как-то ориентироваться в перспективах, о которых он раньше узнавал первым“.

Б.В. Брохович: „Под контролем Завенягина выполнена тяжёлая, многолетняя, требующая постоянных усилий работа по созданию стойких урановых блоков. Над разрешением этой проблемы, трудились большие коллективы учёных, конструкторов и заводов-производителей.

Дело в том, что в первый реактор по рекомендации НИИ–9 (В.Б. Шевченко, А.А. Бочвара) загружались литые урановые блоки диаметром 33 мм и высотой 102,5 мм из естественного урана с содержанием „полезного“ урана-235 0,72 %, покрытые алюминиевой оболочкой толщиной 1 мм. Они оказались недостаточно стойкими в реакторе „А“: при облучении изменяли свою форму, искривлялись, оболочка отслаивалась, исчезала герметичность. А так как мощность реактора всё время поднимали (чтобы не отстать от США!), то условия эксплуатации ТВЭЛов (тепловыделяющих элементов) ужесточались. Поэтому шло непрерывное совершенствование и реакторов, и ТВЭЛов. На всех площадках — в Томске, Красноярске и, конечно, у нас.

Все подведомственные Авраамию Павловичу заводы внедряли новые материалы — цирконий и его сплавы, чем увеличивали сроки эксплуатации труб и ТВЭЛов, а значит, и реакторов, снижали себестоимость и, самое главное, обеспечивали безопасность работы „котлов“.

Так в конечном счёте удалось и существенно увеличить наработку плутония (для оружия), и создать надёжные двухцелевые реакторы, атомные электростанции…“.

12 июня 1952 года Б.Л. Ванников, В.А. Малышев, А.П. Завенягин, Н.И. Павлов и Б.С. Поздняков обратились в Правительство СССР с предложением возложить на ПГУ работы по проектированию опытной атомной подводной лодки, оснащённой торпедами с термоядерным зарядом. Торпеда Т–15 предназначалась для нанесения удара по военно-морским базам, портам и другим прибрежным объектам. Постановление правительства о начале работ по созданию АЛЛ принято 9 сентября 1952 года.

1953-й. В.А. Малышев, И.И. Носенко, З.А. Шашков, А.П. Завенягин, И.В. Курчатов, А.П. Александров направили (16 ноября) в Правительство СССР предложение спроектировать и построить атомный ледокол. Прошло два с половиной года, и Завенягин утверждает, со стороны МСМ, технический проект атомного ледокола „Ленин“.

В том же, 1956-м… Д.И. Блохинцев: „Игорем Васильевичем Курчатовым было внесено в правительственные органы предложение, поддержанное Авраамием Павловичем Завенягиным, об организации Объединённого института ядерных исследований в Дубне.

Предлагалось сделать доступными для учёных социалистических стран уникальные ускорители элементарных частиц в Дубне, объединить учёных этих стран, заинтересованных в исследованиях атомного ядра и элементарных частиц, в одном могучем научно-исследовательском центре.

Сейчас, когда со времени образования института прошло более двадцати лет, своевременность и целесообразность его организации кажутся очевидными. <…>

В то… время идея международного сотрудничества была ещё совершенно новой и непопулярной. Поэтому организация такого института, как Объединённый институт ядерных исследований в Дубне, требовала серьёзной аргументации, основанной на понимании будущих перспектив науки“.

А.П. Завенягин сыграл немаловажную роль в определении стратегии реакторостроения. Как известно, в последующих, за первым, „образцах“ предстояло устранить выявленные недостатки и повысить мощность (чем она выше, тем больше плутония). Решить эту задачу И.В. Курчатов поручил А.П. Александрову: тот был назначен (1949 год) научным руководителем новой серии промышленных реакторов. Однако технические подходы, которые тот сформулировал для реактора, получившего наименование АВ, отверг главный конструктор А–1 Н.А. Доллежаль.

Тогда по предложению Завенягина Анатолий Петрович привлёк к проектированию реактора директора Горьковского завода им. Сталина генерал-лейтенанта А.С. Еляна с его мощным Особым конструкторским бюро.

При участии Завенягина решаются вопросы разработки технологии производства чистого металлического тория, который мог стать сырьём для получения атомных взрывчатых веществ.

Именно Завенягин нашёл для созданного им научно-исследовательского „очага“ — Лаборатории „Б“ — качественно новое „топливо“: здесь стал создаваться второй ядерный центр — будущий РФЯЦ–ВНИИТФ (Снежинок, Челябинск-70). Начало новому делу было положено ещё летом 1954-го, когда прибывшая (июль) в Арзамас-16 комиссия во главе с министром среднего машиностроения В.А. Малышевым решала, среди других, вопрос о мерах, связанных с организацией второго объекта, аналогичного по своим задачам КБ–11. Своего рода дублёра.

Было поддержано предложение А.П. Завенягина „приспособить“ Лабораторию „Б“, что значительно ускоряло развёртывание работ НИИ–1011 (так вскоре стал именоваться уральский институт, призванный заниматься разработкой ядерных зарядов и боеприпасов).

В.И. Жучихин: „Последняя встреча с А.П. — в июле 1954 года. На совещании в Сарове возник вопрос о месте постройки нового объекта. Главное условие — за Уральским хребтом. Предлагали Омск, Новосибирск, Красноярск… Оказалось, либо уже строятся объекты, либо что-то не подходит.

Завенягин первым произнёс — „Сунгуль“. И объяснил: это посредине между Свердловском и Челябинском, рядом с „сороковкой“ (Челябинск-40. — Сост.). ; удобно, т. к. легко контактировать разработчикам и производству, есть шоссейная дорога, скоро её реставрируют; не проблема провести ветку до железнодорожной магистрали.

Есть и база. Пока там другой научный коллектив — радиологическая лаборатория. Но её легко перевести в другое место. Например, в Ильменский заповедник… Все согласились“.

31 июля вышло постановление правительства, а 9 августа — приказ министра среднего машиностроения о задачах НИИ–1011. Вскоре, уже в ранге министра, А.П. Завенягин конкретизирует (приказ от 5 апреля 1955 года) эту директиву. Причём взялся А.П. за новый объект рьяно, напористо. Как писал А.Д. Сахаров, „Завенягин сразу начал энергично организовывать второй объект“. „И достиг значительных успехов“, — добавляет Б.В. Брохович.

В.С. Емельянов приводит диалог, примечательный тем, что знакомит нас с „механизмом“ рождения идей, заманчивых, перспективных предложений.

— А знаете, Авраамий Павлович, мы смогли бы облагодетельствовать строителей, — и [Курчатов] с хитринкой взглянул на него, зная, что Завенягин неравнодушен ко всему, что касается строительства.

— Чем же вы хотите облагодетельствовать строителей? — спросил Завенягин.

— Мы могли бы создать реакторы для электростанций небольшой мощности. Можно было бы смонтировать энергетическую установку с таким реактором на гусеничном ходу, и строители могли бы её передвигать с одной площадки до другой. Топлива к ней подвозить не потребуется, его расход составит два-три килограмма в год, а управлять ею будет очень просто.

Завенягин пробовал было несколько снизить оптимистический пыл Курчатова, но это ему не удавалось.

— Обеспечение строителей электроэнергией — дело, конечно, очень важное, — начал было Авраамий Павлович, но Курчатов его перебил:

— А раз важное, так надо немедленно и заняться этим делом.

— Но при проведении строительных работ необходимо решать много других сложнейших проблем, — продолжал Завенягин. — Ведь нам приходится строить в местах, ещё не обжитых, и многие тривиальные для обычных условий задачи вырастают в сложнейшие проблемы. В особенности когда строительство ведётся в удалении не только от промышленно развитых районов, но даже от населённых мест. В таких случаях строителям часто приходится превращаться в робинзонов.

— Робинзон с атомной электростанцией — это уже будет не тот Робинзон, о котором писал Дефо, а Робинзон особого рода, — возражал Курчатов.

— Да с вашей электростанцией на гусеничном ходу не везде и доберёшься до места строительства, — вставил Завенягин. — Мне приходилось вести строительство за Полярным кругом, как вы знаете. Попробуйте доставить туда такую станцию! Уже это одно является очень сложным делом.

Я и об этом тоже думал, — упорствовал Курчатов. — Можно создать станцию из отдельных транспортабельных блоков, доставить отдельные блоки на самолётах и сбросить их на парашютах прямо на строительную площадку… Кстати, нам следует также подумать о создании самолёта с атомным двигателем, ведь тогда снимется вопрос о максимальной длительности полёта без посадки. Можно будет летать куда угодно, до любой точки на планете. Хочу поговорить на эту тему с Сергеем Павловичем Королёвым. Надо будет его взбудоражить! В этой области, мне думается, атомная энергия также может найти применение. О транспортабельных атомных электростанциях я уже консультировался. Сегодня у меня был разговор с Дмитрием Васильевичем Ефремовым. Он и специалист великолепный, и организатор хороший — ведь министр электропромышленности. <…>

Да вы с ним старые друзья — как же он будет возражать против ваших предложений! Ну, сейчас поздно, давайте сегодня на этом закончим наш разговор. А позже к нему вернемся, Игорь Васильевич, — предложил Завенягин. — А за заботу о строителях примите мою благодарность и не сердитесь на нас, грешных.

…В начале шестидесятых годов передвижная атомная энергетическая установка и транспортабельные атомные электростанции были спроектированы, построены и введены в действие“.

И.И. Новиков: „Поражает объём и разнообразие решаемых задач. Исследованиями были охвачены большие разделы физики, химии, технологии, металлургии, биологии, медицины. Одновременно были масштабно развёрнуты опытно-конструкторские и проектные работы. <…> Фактически с 1950 г., когда Ванников, вследствие своей болезни, не мог с прежней активностью работать, руководство ПГУ сосредоточилось в руках Завенягина, и их тандем с Курчатовым стал тем могучим двигателем, который вскоре привёл к созданию ещё более мощного оружия — водородной бомбы, атомных реакторов для подводных лодок и надводных кораблей Военно-морского флота, а затем — к первой в мире атомной электростанции и, наконец, к идее управляемого термоядерного синтеза <…>

Завенягин, так же как и Курчатов, очень ревниво относился к приоритету отечественной науки и никогда не упускал возможность продемонстрировать роль и достижения научной и инженерной мысли страны. Это ярко проявилось в тщательной подготовке к Международной конференции по атомной энергии (1955 год), а затем при поездке Курчатова в 1956 году в составе правительственной делегации в Англию. Тогда Курчатов обнародовал вызревшую концепцию управляемого термоядерного синтеза, что положило начало новому направлению в использовании энергии атома и открыло пути международному сотрудничеству учёных.

Женевская конференция была первым международным научным форумом по мирному использованию атомной энергии, на котором советская наука с триумфом продемонстрировала свои выдающиеся достижения.

Завенягин и Курчатов придавали большое значение подготовке к конференции. Курчатов сам прочитывал тезисы всех предполагаемых докладов наших учёных и при необходимости вместе с авторами вносил изменения и улучшения. О ходе подготовки я по поручению Завенягина докладывал несколько раз В. Молотову, в то время министру иностранных дел и заместителю Председателя Совета Министров.

Первоначально было решено, что в Женеву поедет небольшая делегация во главе с Д.В. Скобельцыным, однако за несколько дней до начала конференции состав делегации был существенно расширен, а я был назначен учёным секретарём делегации. Перед отъездом я получил тщательные инструкции от Игоря Васильевича и А.П. Завенягина; смысл их состоял в том, чтобы обеспечить успех работы советской делегации.

Выступления наших учёных на конференции вызвали большой интерес и резонанс во всём мире, а сообщение о пуске первой в мире атомной электростанции стало настоящей сенсацией: наша страна открывала эру атомной энергетики.

Сразу же после окончания конференции Завенягин принял решение направить представительную делегацию из числа учёных — участников конференции в Китай, чтобы ознакомить китайских учёных (поскольку Китай не участвовал в конференции) с её результатами. Я был определён руководителем и с большой группой учёных вылетел в январе 1956 г. в Пекин. Китайское руководство с удовлетворением восприняло факт приезда делегации. Она была принята премьером Чжоу Энь-Лаем…

[Он] передал мне список материалов, которые были необходимы для… исследований [по ядерной тематике, вплоть до создания атомной бомбы]. Среди них были тяжёлая вода (в количестве нескольких литров), образцы чистого графита и некоторые другие материалы. Я немедленно по ВЧ-связи доложил об этой просьбе Завенягину, который поручил мне передать, что просимые материалы будут поставлены и научно-техническая помощь будет оказана. Несколько позже это научно-техническое сотрудничество было оформлено в виде государственных соглашений; в результате Китай стал через сравнительно короткое время ядерной державой“.

В.С. Емельянов: „А.П. Завенягина [Курчатов] иногда называл Генералом, но за глаза.

— Что, Генерал здесь? — спрашивал обычно Курчатов, потому что Завенягин действительно носил погоны генерал-лейтенанта. Видимо, ещё и другие какие-то черты характера Завенягина, чрезвычайно энергичного организатора, наталкивали на мысль называть его Генералом“.

Всё это — 50-е годы. А ведь и раньше мечтал, наверное, поучаствовать. Сказать, сделать нечто, способное привлечь внимание. Не буйство ли фантазии? Ведь вокруг не то, к чему жизнь „пристраивала“ его десять предвоенных лет, — не доменная печь, не мартен, не рудник…

И пытался. Порой довольно успешно.

А.Д. Сахаров: „Он очень прислушивался к мнению учёных, понимая их роль в предприятии, старался и сам в чём-то разобраться, даже предлагал иногда технические решения, обычно вполне разумные“.

А.Г. Самойлов упоминает, что в конце 40-х годов на электростальском механическом заводе выполнялась работа по балансу технологии получения урана из его окислов („Работу мы провели довольно быстро, точно определили по операциям безвозвратные потери и оборотные отходы. По ходу работы в некоторых операциях улучшили технологию. Повысили экономический эффект“). В том же цехе полномасштабные опытные восстановительные плавки тетрафторида урана проводил главный инженер ЭМЗ Ю.Н. Голованов. „В авторском коллективе по разработке этого метода, — пишет А.Г. Самойлов, — был и А.П. Завенягин…“.

Дело это, по воспоминаниям А.Г. Самойлова, оказалось далеко не безобидным: „При одной такой плавке произошёл аварийный случай. Мы с ужасом наблюдали за нарастающим страшным воющим гулом аппарата. Все мы попрятались за крупное оборудование в ожидании чего-то страшного. Выбежать из цеха нам было нельзя, так как дверь из цеха находилась около восстановительного реактора. Раздался мощный взрыв, с аппарата высокого давления сорвалась с прочных болтов крышка и, вылетев через окно цеха, упала в десятке метров от здания цеха, к счастью, никого не задев. От огненной массы, вылетевшей из реактора, в цехе возник „пожар“. Приехали пожарные, но тушить водой горящую массу было нельзя — и кальций, и уран реагировали с водой с выделением водорода! Мы собирали горящую массу в вёдра, вытаскивали из цеха и ссыпали в железные баки“.

М.Г. Первухин: „…важный элемент реактора — тип урановых блоков, их размер и покрытие. В решении этого вопроса большую работу проделала металлургическая секция, в частности А.П. Завенягин, В.С. Емельянов и, конечно, при участии И.В. Курчатова. К решению этой задачи были привлечены большие научно-инженерные силы авиационной промышленности и цветной металлургии. Тщательно была разработана конструкция алюминиевых труб, пронизывающих графитовые блоки. В этих трубах расположены урановые блоки, покрытые алюминиевой оболочкой. Через трубы проходит охлаждающая уран вода, отнимая тепло, выделяемое при цепной реакции. Все работы по выбору каждого элемента реактора были предметом неоднократных обсуждений на Научно-техническом совете…“.

В общем, Сталинская премия А.П. Завенягину (1951 год) — не случайность.

А однажды он, скажем так, рискнул вторгнуться в святая святых.

То, о чём сейчас кратко будет сказано, составило один из аспектов дискуссии среди физиков, „полем сражения“ которой оказались, в частности, специальные, малознакомые широкому читателю издания.

Впервые о той полемике мы узнали от В.П. Визгина; он же помог разыскать журнальные статьи, где учёные „скрестили шпаги“.

Нас привлекло — в связи с историей создания советской водородной бомбы — упоминание имени А.П. Завенягина. Оказывается, именно он инициировал принципиальный поворот в поиске способов обжатия термоядерного горючего (для того чтобы обеспечить его детонацию): А.П. высказал оригинальную мысль о том, что таковое обжатие можно получить благодаря одновременному подрыву двенадцати или шестнадцати атомных зарядов, окружающих „термоядерную сердцевину“. Так же, как подрыв внешнего слоя из обычной взрывчатки обжимает заряд в атомной бомбе. Эту схему тогда же окрестили „канделябром“.

Хотя в чистом виде она, по оценке физиков, была малопригодна, но тем не менее роль своеобразного катализатора сыграла, и вскоре появилось достойное (и принципиально новое) решение.

Думается, А.П. удовлетворило развитие темы. Он и сам, возможно, понимал, что его предложение рискует показаться наивным, но это его не смутило. Как опытный и, кажется, нечестолюбивый организатор, Завенягин думал не о личных приоритетах, заслугах, а о деле. И оно оказалось в выигрыше.

Любопытно и краткое свидетельство Л.П. Феоктистова: „Началось всё (в конце 1953 г. или начале 1954 г.) с совещания у руководства. …Главный мотив, ради чего собрались, отчётливо сохранился. Речь же шла, ни много ни мало, о том, чтобы прекратить всю предыдущую деятельность, включая „трубу“ и „слойку(варианты конструкции водородной бомбы. — Сост.), и переключиться на поиск новых решений.

(О сопутствующей ситуации упоминается и в „Воспоминаниях“ А.Д. Сахарова: он рассказывает о просьбе министра среднего машиностроения В.А. Малышева представить ему докладную записку, где следовало изложить, как видится изделие следующего поколения, его принцип действия и примерные характеристики. Сахаров представил. А вскоре были приняты партийно-правительственные директивы, где шла речь о разработке и испытании изделия, выполненного на основе анонсированной идеи, а также о разработке под этот заряд межконтинентальной баллистической ракеты. — Сост.).

Тогда же появился эскиз, по поводу которого было сказано, что его просил посмотреть А.П. Завенягин (заместитель министра среднего машиностроения). По своему плоскостному изображению он напоминал лезвие безопасной бритвы — поэтому так и назывался у нас „бритва“, а по содержанию, как теперь ясно, — механическую модель Улама (идея Улама-Теллера легла в основу 65-тонного устройства „Майк“, взорванного американцами на атолле Эниветок 16 ноября 1952 года. — Сост.). Хотя затем этот вариант из-за тяжеловесности был отвергнут, некоторые принципиальные черты, зародившиеся на ранней стадии, сохранились до конца.

Я не помню другого времени, насыщенного до такой степени творчеством, поиском…

В ноябре 1955 г. произведено испытание водородной бомбы нового образца, результат оказался ошеломляющим. Все прочие варианты были вычеркнуты из жизни“.

…Испытание первой водородной бомбы осталось позади. Теперь можно было расслабиться. На прогулке, перед тем как попрощаться, Завенягин подарил А.Д. Сахарову книгу австралийского писателя Фрэнка Харди „Власть без славы“ с тёплой надписью. „Был ли в названии книги какой-то намёк — не знаю“, — признался А.Д. И относился ли он только к Сахарову?..

Предполагаем вопрос: „Насколько возможно было взаимопонимание между Завенягиным, человеком из ведомства Берии, и такими вольнодумцами, как, не редкость, допустим, физики?“ Оказывается, в случае с А.П. отношения складывались достаточно лояльные. Иной раз — дружеские. Хотя конфликтные ситуации иногда возникали…

К сожалению, нам удалось собрать лишь небольшой (но любопытный!) материал, характеризующий эту сторону „шефства“ Завенягина: рассекреченные документы говорят мало, а тех, кто работал с А.П., — наперечёт. Тем не менее…

И.И. Новиков: „Ванников, Завенягин, Курчатов не только сумели рационально организовать работу десятков тысяч учёных и инженеров, но и установить деловую и уважительную атмосферу творческого содружества, сплотить привлечённых к работам по урановому проекту учёных, инженеров, конструкторов, направить сложившиеся коллективы на стратегически главную цель — создание атомной промышленности.

С научным руководителем проекта академиком Курчатовым у Ванникова и Завенягина установилось полное взаимопонимание, основанное на уважении друг к другу и чувстве общей ответственности за порученное дело. Особенно близкие дружеские отношения сложились у Курчатова с Завенягиным. Будучи с конца 1949 года начальником научно-технического отдела (а потом управления) и имея постоянное общение и с Авраамием Павловичем, и с Игорем Васильевичем, я мог наблюдать, насколько они близки по своему духу и складу и сколь уважительно относятся друг к другу, как высоко ценят друг друга.

Завенягин и Курчатов не были знакомы до образования Спецкомитета, но очень быстро между ними установилось любовное взаимодействие. Каждый из них ценил в другом талант, преданность делу, принципиальность, личную порядочность. Дружеские отношения их крепли год от года, вплоть до смерти Завенягина. Будучи часто вызываем в кабинет к Завенягину, я почти всегда видел там и Курчатова. Обычно в 10–11 часов вечера (при Сталине министерства работали с 10 часов утра и до 2–3 часов ночи, перерыв был между 14 и 18 часами) Курчатов приезжал к Завенягину — и это после напряжённого дня в институте и лабораториях, — и они внимательно и тщательно обсуждали насущные задачи, текущие дела, возникшие трудности (которых ввиду новизны дела было немало), конкретно определяли, что надо сделать в ближайшие дни, кому поручить то или иное задание. Нередко, чтобы проверить и утвердиться в правильности принятого решения, Завенягин вместе с Курчатовым вызывали для совета учёных, сотрудников управлений, проектантов и конструкторов.

Я наблюдал, с какой заботой и любовью относится Завенягин к Курчатову, как стремится ненавязчиво и деликатно передать ему свой богатый организационный и административный опыт, которого явно не хватало Курчатову (до назначения руководителем „атомного проекта“ он имел дело только с небольшой лабораторией и кафедрой), и как с благодарностью Курчатов воспринимает этот живительный ток. Несомненно, что Завенягин оказал очень большое влияние на формирование Курчатова как научного лидера и организатора науки. Равным образом и Курчатов очень способствовал ориентации Завенягина в незнакомой ранее ему новой сложной области науки и наукоёмкой технологии, в понимании специфики труда учёных…“.

А.Д. Сахаров: „В его (Завенягина. — Сост.). отношении к некоторым людям (потом — ко мне) появлялась неожиданная в человеке с такой биографией мягкость“.

Эти в целом очень лестные отзывы, несомненно, важны, но достаточны ли для того, чтобы понять, как выстраивались отношения между А.П. Завенягиным и научной „средой“.

Вероятно, нет.

В.П. Визгин: „В 1949 же году выходит в свет книга А.Ф. Иоффе „Основные представления современной физики“, которая заканчивалась достаточно объёмистой главой „Методологические выводы“. В этой главе (точнее, части VI) А.Ф. Иоффе явно осуждал все формы идеализма в физике и доказывал, что современная физика демонстрирует торжество диамата, который только и даёт „правильное понимание новых фактов“. Учёный совет ЛФТИ в апреле 1950 г., несмотря на критические замечания в адрес Иоффе, одобрил книгу. Но давние недруги Иоффе и власти давно собирались нанести удар по старейшине советской физики, кстати говоря в июне 1949 г. ставшему членом Президиума АН СССР. Осенью 1950 г. его освобождают от обязанностей директора ЛФТИ, оставляя за ним заведование лабораторией полупроводников. Заметим, что вопрос о снятии А.Ф. Иоффе обсуждался на самом высоком уровне и был согласован не только с руководством Академии наук (С.И. Вавиловым), но и с руководством „атомного ведомства“ (И.В. Курчатовым, А.П. Завенягиным и Л.П. Берией). В качестве единственной причины этого снятия в указанных материалах фигурировал „преклонный возраст“ Иоффе, который якобы мешал ему справляться с обязанностями директора института“.

Так что причастность к „атомному проекту“ не была стопроцентной гарантией от нападок и оргвыводов властей.

„Еще один пример (с „философией“ прямо не связанный) — это нападки на А.И. Алиханова и руководимую им Теплотехническую лабораторию (ТТЛ, впоследствии ИТЭФ), занимавшуюся тяжеловодным реактором.

Возможно, власти чувствовали или даже знали, что „Абрам Исакович не любил советскую власть и её руководителей“; наверное, им было не по нутру, что Алиханов поддерживал П.Л. Капицу в самое тяжёлое для него время и что „ТТЛ была островом свободы (относительной, конечно) и разумности“… Наверное, ощущалось некоторое противостояние между ним и Курчатовым. В результате на нарастающей волне антисемитизма и борьбы с космополитизмом в ТТЛ в 1951 году была послана проверочная комиссия ПГУ как раз в момент подготовки тяжеловодного реактора к пуску, когда Алиханов и его заместитель В.В. Владимирский отсутствовали в лаборатории. „На основании работы комиссии, — вспоминает Б.Л. Иоффе, — зам. начальника ПГУ Завенягиным был подписан приказ, фактически означающий разгром института: несколько десятков лучших сотрудников, в основном евреев, но не только, были уволены, директору вменялись серьёзные финансовые и хозяйственные нарушения“. Здесь громили „свои“ (ПГУ). Но всё-таки разгрома не произошло: „…реактор на базе был успешно пущен, Алиханов вернулся „со щитом“, пошёл к Ванникову и добился отмены, точнее, замены приказа. …Институт уцелел, хотя и понёс серьёзные потери…“.

В.П. Визгин напоминает о своеобразной ситуации, которая сложилась среди ученых-ядерщиков в 1955–1956 годах: некоторые из них считали, что дальнейшая работа по созданию „ядерного щита“ уже не требует столько крупных научных сил. И более того, мешает им плодотворно заняться наукой.

В доказательство — „сюжет, зафиксированный одним из агентов КГБ в апреле 1955 г. Речь идёт о вызове Ландау и В.Л. Гинзбурга к А.П. Завенягину и о просьбе мэтра к ученику, чтобы тот „не вздумал заявлять о том, что Ландау ему нужен для предстоящей работы (по „атомному проекту“. — В.В.)“. И далее: „Ландау рассказывал источнику после, что министр принял его весьма вежливо и любезно… Ландау быстро убедил присутствующих в том, что ему не следует заниматься спецработой…“.

Однажды резкую позицию А.П. Завенягина отразил протокол заседания Спецкомитета при СМ СССР. Обсудив 10 сентября 1946 года вопрос о работе институтов „А“ и „Г“, он поручил министру МВД С.Н. Круглову „изъять из институтов „А“ и „Г“ и перевести в спецлагерь сотрудников… манкирующих работой (по списку тт. Первухина, Завенягина и Курчатова)“.

Л.З. Альтшулер: „В 1951 году на объект (Арзамас-16. — Сост.). из Москвы приехала комиссия отдела кадров, проводившая беседы с руководящими научными сотрудниками. В беседе мне был задан вопрос об уровне моей политической сознательности. Вместо стандартного ответа я сказал буквально следующее: „Я не во всём согласен с официальной линией, в частности, я считаю (мысленно выбрав наиболее безопасную тему), что прав не Лысенко, а его оппоненты — генетики“. Дальше события развивались стремительно.

На следующий день было принято решение о моей высылке с объекта в неясном для меня направлении, а Харитон сказал, что пришлёт плотников мне в помощь паковать вещи. И тут я в полной мере ощутил солидарность учёных, сохранивших смелость и чувство собственного достоинства. В это время на „объекте“ был заместитель начальника ПГУ Авраамий Павлович Завенягин. В 12 часов ночи к нему пробился В.А. Цукерман, пытавшийся объяснить Завенягину нелепость принятого решения о моей высылке. „Я должен знать мнение других учёных“, — сказал Завенягин. На другой день Я.Б. Зельдович сказал А.Д. Сахарову: „Надо спасать Альтшулера…“

На работу я уже не пошёл и из своего окна с утра наблюдал за происходящим у входа в коттедж Завенягина. Первым к нему пришёл Е.И. Забабахин, тогда кандидат наук, будущий „неизвестный академик“, следом за ним — А.Д. Сахаров. Тут я вспомнил сюжет из „Двенадцати стульев“ Ильфа и Петрова, связанный с детьми лейтенанта Шмидта и его финалом — „выносом тела“ Паниковского. Но „выноса тела“ не произошло. Размеренным голосом А.Д. Сахаров сказал: „Я пришёл к вам по одному персональному делу…“ „Знаю, знаю, — перебил Завенягин, — я уже слышал о хулиганской выходке Альтшулера. Мы пока его высылать не будем“.

Через несколько дней меня внезапно вызвали в Москву. Наедине со мной в своём кабинете начальник ПГУ Б.Л. Ванников, имея перед собой на столе моё „криминальное“ досье, внушал мне: „Мы в ужасе. На объекте, куда даже секретарей обкомов не допускают, оказался такой плохой человек, как вы, выступающий против линии партии по вопросам музыки, биологии и т. д. Если бы мы разрешали всем говорить всё, что они думают, нас бы смяли, раздавили“. У меня хватило благоразумия промолчать. Закончил он словами: „Езжайте, работайте“.

В изложении этого эпизода А.Д. Сахаровым — дополнительные и немаловажные подробности:

Я.Б. (Зельдович. — Сост.). сказал:

— Сейчас на объекте Завенягин. Если вы, Андрей Дмитриевич, обратитесь к нему с просьбой об Алътшулере, то, быть может, его не тронут. Я только что разговаривал с Забабахиным. Лучше всего, если вы пойдёте вдвоём.

Через полтора часа вместе с Женей Забабахиным я уже входил в кабинет начальника объекта, где нас принял Завенягин. <…> Он выслушал нас с Женей и сказал:

— Да, я уже слышал о хулиганской выходке Альтшулера. Вы говорите, что он много сделал для объекта и будет полезен для дальнейших работ. Сейчас мы не будем делать оргвыводов, посмотрим, как он будет вести себя в дальнейшем“.

К слову, эпизод с Альтшулером могут истолковать и в пользу Завенягина: не расправился с вольнодумцем, а объявил случившееся „хулиганской (курсив наш. — Сост.). выходкой“.

А в заключение всё-таки (всё-таки!) — пример иного рода. Того, как при участии А.П. Завенягина с пользой для дела „разруливались“ довольно деликатные ситуации.

В начале 1946 года возник вопрос о привлечении академика Н.Н. Семёнова и возглавляемого им Института химической физики АН СССР к работам по использованию атомной энергии.

Н.Н. Семёнов считал: кому же, как не его институту, надо заниматься атомными взрывами. „Я действительно думаю, — писал Н.Н. Семёнов (первоначальный вариант письма Л.П. Берии), — что именно нашему институту, много сделавшему в теории цепного и теплового взрыва для обыкновенных химических процессов, надлежит развивать в нашей стране и область атомных взрывов и кинетики ядерных цепных реакций“.

Хотя к этому времени уже были созданы и действовали научные центры по атомной проблеме — Лаборатория № 2, её сектор 6 (будущее КБ–11), многие учёные, задействованные в „проекте“, выражали единодушное мнение: Н.Н. Семёнова и его коллектив надо привлекать.

После некоторых проволочек совещание по этому вопросу (в нем принял участие и Завенягин) состоялось и предварительные договорённости („Семёнов должен возглавить все работы по взрыву и… должен у себя в институте вести работы по изучению возможности использования атомной энергии в двигателях“) были достигнуты.

Теперь предстояла встреча Семёнова с Курчатовым. Но она раз за разом срывалась, и в начале февраля Николай Николаевич высказал П.Я. Мешику недоумение по поводу затяжки вопроса. И оставил ему черновой набросок письма Л.П. Берии (на хранение), где отводил для себя более скромную роль, чем зафиксированная упомянутым совещанием.

Наконец, после того как Н.Н. Семёнов обсудил тему с Б.Л. Ванниковым и И.В. Курчатовым, родилось его официальное письмо Л.П. Берии (28 февраля 1946 года): речь шла о том, чтобы создать в Институте химической физики сектор с рядом специальных лабораторий „для всестороннего теоретического изучения цепных ядерных реакций и явлений ядерного взрыва и помощи учреждениям, которые должны заниматься практическим использованием внутриатомной энергии“.

А для этого нужен перевод в институт ряда крупнейших учёных…

Следует поручение Л.П. Берии: „Тов. Завенягину. Вместе с тт. Курчатовым, Семёновым и Борисовым прошу подготовить предложения для Специального [комитета] по организации работ, предлагаемых академиком Семёновым Н.Н. (Срок пять дней.) 13 марта [1946 г.]“.

Какие там пять дней! Однако вопрос решился, оказывается, ещё 28-го: „Согласно Вашему поручению мы, совместно с академиком Семёновым, обсудили форму привлечения его и руководимого им Института химической физики АН СССР к работам по использованию внутриатомной энергии. <…> Создаваемый новый сектор… явится расчётной и экспериментальной базой физических исследований, необходимых для практического применения ядерных взрывов и горения.

Что же касается работ, возглавляемых проф. Харитоном, они будут проводиться раздельно от работ Института химической физики в бюро, организуемом при Первом Главном управлении…“.

Итак, Н.Н. Семёнову — теоретическая работа, которая „должна быть (по мнению А.П. Завенягина и И.В. Курчатова. — Сост.). построена таким образом, чтобы основные практические вопросы, разрабатываемые проф. Харитоном, получили скорейшее разрешение“.

Поэтому в протоколе Спецкомитета № 18 от 2 апреля 1946 года читаем: „Принять в основном представленный тт. Ванниковым и академиками Курчатовым и Семёновым проект постановления Совета Министров СССР „Об организации при Институте химической физики Академии наук СССР Специального сектора по изучению теории ядерных цепных реакций и взрывов“. А затем появились два постановления СМ СССР (№ 805–327 сс/оп от 9 апреля 1946 года „Вопросы Лаборатории № 2“ и № 973–406 сс/оп от 30 апреля 1946 года „О мерах помощи Институту химической физики Академии наук СССР“), где сказано: необходимо „привлечь Институт химической физики… к выполнению по заданиям Лаборатории № 2… расчётов, связанных с конструированием реактивных двигателей (атомной бомбы. — Сост.), к проведению измерений необходимых констант и подготовке к проведению основных испытаний реактивных двигателей; …организовать в Институте химической физики АН СССР разработку теоретических вопросов ядерного взрыва и горения и вопросов применения ядерного взрыва и горения в технике“, в связи с чем „переключить все основные силы института… на выполнение указанных задач“; решить все вопросы обеспечения деятельности спецсектора института.

Конфликт исчерпан. И роль А.П. Завенягина в его благополучном разрешении несомненна. Если не в научной части, то как специалиста по „человеческим отношениям“, умелого аппаратчика, переговорщика.

На атомном «огороде»

— Об „атомных“ комбинатах, заводах, разбросанных по стране, теперь известно гораздо больше. Есть книги, открыты некоторые архивы… Не так ли?

— Конечно. Но благодаря нашему поиску удалось кое-что прибавить к уже известному.

 

Программа строительства, оснащения, научно-технического, конструкторского и технологического обеспечения „атомного проекта“ была настолько масштабной, что потребовала мобилизации ресурсов практически всего народного хозяйства страны. „Теперь можно открыто и прямо сказать, — писал (начало 80-х годов) президент АН СССР А.П. Александров, — что значительная доля трудностей, пережитых нашим народом в первые послевоенные годы, была связана с необходимостью мобилизовать огромные людские и материальные ресурсы, с тем чтобы сделать всё возможное для успешного завершения в кратчайшие сроки научных исследований и технических проектов для производства ядерного оружия“.

А.П. Завенягину подчинялась организация, которая стала основным производителем работ, — Главпромстрой НКВД СССР. Необычность — по сложности, новизне, объёмам и срокам — поставленных задач предопределила нестандартные приёмы их решения: ПГУ имело право начинать любое дело, заказывать любое оборудование без утверждённых проектов и смет, руководствуясь „белками“ (чертежи на ватмане). Финансирование — по фактическим расходам. Рабочая сила — сколько заявите… При таких „картах“ лишние затраты, переделки, бросовые работы (а они были) — не в счёт. Всё окупалось темпом реализации правительственных директив.

Создание строительной организации ПГУ оказалось делом не простым. Первый вариант, который был предложен Завенягиным, Хрулёвым и Комаровским, Спецкомитет отклонил (13 апреля 1946 года). Он же поручил Ванникову (созыв), Круглову, Хрулёву, Завенягину, Борисову, Комаровскому и Кожевникову рассмотреть вопрос о создании единой строительной организации ПГУ и МВД.

10 июня 1946 года Спецкомитет вновь вернулся к этому вопросу и вновь отклонил представленный проект Постановления СМ СССР о создании единой строительной организации МВД и ПГУ. Примечательно, что фамилии Завенягина среди назначенных разработчиков нет. Возможно, у него было особое мнение, которое он изложил отдельно. Предположительно, доводы А.П. возымели действие, поскольку новое задание Спецкомитета предусматривало создать в ПГУ собственную строительную организацию при условии, что Главпромстрой МВД СССР будет передан ПГУ в качестве основной базы для создания указанной организации.

Не исключены, однако, и другие мотивы, связанные с отстранением (?) Завенягина: ведь его нет и среди тех, кому поручено дать окончательную редакцию документа.

8 октября 1946 года СМ СССР наконец принял постановление № 2266–942 сс „Об организации строительства предприятий Первого Главного управления при Совете Министров СССР“. В его доработке А.П. Завенягин участвовал, хотя и не играл первую скрипку (комиссию возглавлял министр внутренних дел С.Н. Круглов).

К лету 1946 года определены проектировщики объектов „атомного проекта“. Ещё 4 сентября 1945 года ПГУ заполучает от Наркомбоеприпасов (Постановление ГОКО № 9968 сс/оп) Государственный союзный проектный институт № 11 (ГСПИ–11). ГОКО обязал НКО СССР и другие наркоматы откомандировать — по списку Первого Главного управления — в ГСПИ–11 его бывших сотрудников, находящихся пока в армии и других ведомствах.

10 июня 1946 года Спецкомитет уточнил перечень организаций, которым поручалось проектирование предприятий ПГУ (постановление СМ СССР подписано 21 июня 1946 года). Судя по материалам слушания, основными проектировщиками стали ГСПИ–11 и НИИ–9. Доработка постановления шла под руководством Ванникова, причём фамилии Завенягина среди исполнителей нет. Впрочем, его участие, в рабочем порядке, не исключено.

Имея в виду, что о создании атомной промышленности написано много и обстоятельно, мы побываем только на предприятиях, так сказать, первой очереди „атомного проекта“, там, где участие А.П. Завенягина было непосредственным и пристрастным. Путеводителем служили главным образом документы, которые были недавно рассекречены и опубликованы.

Итак, побываем на основных объектах.

В программе „атомного проекта“ особое место занял Ногинский завод № 12: там предстояло наладить выпуск очехлованных алюминием урановых блоков для первого реактора „Ф–1“, а также для уральских комбинатов, где планировалось нарабатывать „ядерную“ взрывчатку.

Именно Б.Л. Ванников, М.В. Хруничев и А.П. Завенягин предложили передать ПГУ завод № 12 Наркомбоеприпасов для организации здесь производства металлического урана. Уже на втором заседании Спецкомитета 24 августа 1945 года эта инициатива была одобрена, а 30 августа 1945 года Постановлением ГОКО № 9946 сс/оп завод № 12 стал „собственностью“ ПГУ.

10 октября 1945 года Спецкомитет рассмотрел комплекс первоочередных вопросов по заводу № 12. Ряд поручений — А.П. Завенягину, лично или в группе исполнителей: изыскать возможность выделить три инженерно-строительных батальона для выполнения строительно-монтажных работ, составить график проектирования и изготовления высокочастотных вакуумных электропечей и огнеупорных тиглей, а также монтажа электропечей, дать предложения о том, где будет изготавливаться необходимое технологическое оборудование.

Спустя три дня подписано соответствующее Постановление СНК СССР (№ 2629–714 сс). Основной исполнитель — Главпромстрой НКВД (Комаровского). ПГУ разрешено производить запланированные СМР без рабочих чертежей, руководствуясь эскизами и указаниями проектантов на месте. Предусмотрены меры премирования отличившихся работников, литерное питание, сухие пайки, горячие обеды из трёх блюд с 200 г хлеба, ужины, лимиты на промтовары…

ПГУ получило добро на демонтаж необходимого оборудования и материалов в Германии, право отобрать всё нужное на трофейных базах. Доставка в СССР — наисрочнейшая.

Кроме реконструкции 12-го предусмотрено ввести там же опытный завод, где намечалось проверить различные методы получения металлического урана, выбрать наиболее эффективный из них, а также получать металл для экспериментальных работ.

Это была далеко не последняя очередь в длительном процессе переустройства бывшего „оружейника“.

Первые брикеты и блоки изготовлены (октябрь 1945 года) из „германского“ чернового урана на опытной установке под руководством З.В. Ершовой. Причём отечественные исследователи внедрили новую, по сравнению с немецкой, технологию — восстановление урана из тетрафторида.

Вместе с тем освоение плавки металлического урана шло с переменным успехом. Сначала никак не удавалось достигнуть нужной чистоты металла. Зависело это от разных причин, но конечный ответчик — завод. Вспоминая то время, директор „12-го“ писал: „А.П. Завенягин мне говорил: „Ты, т[оварищ] Каллистов (А.Н. Каллистов, директор завода № 12. — Сост.), тогда танцевал на острие бритвы“. В одном из документов сказано, что Завенягин, „приходя в цех, внимательно выслушивал сообщения, нередко сам пилил катаную штангу, чтобы определить величины окисного слоя, в лаборатории интересовался пластическими свойствами и структурой урана“.

В январе 1946 года И.В. Курчатов, И.К. Кикоин, Б.Л. Ванников, М.Г. Первухин и А.П. Завенягин докладывали И.В. Сталину: „Производство металлического урана организуется на заводе № 12 (г. Ногинск), где оборудуется завод по получению 100 тонн металлического урана в год свежего и 200 тонн регенерированного (отработанного в котлах).

Пуск первой очереди на 100 тонн намечен к 1 июля 1946 года, а второй (на 200 тонн дополнительно) — к 1 июля 1947 года. <…>

На этом же заводе будет организовано производство металлического кальция и щавелевой кислоты для выплавки металлического урана. Для этого будет использовано оборудование завода в Биттерфельде (в Германии) после освоения нашими специалистами опыта производства этих химикатов на указанном предприятии.

В настоящее время на заводе № 12 оборудован и пущен опытный завод в составе 3 цехов мощностью 2 тонны металлического урана в месяц. Завод выпустил в IV квартале (1945 года. — Сост.). первые 137 килограммов металлического урана“.

„Докладчики“ сообщали, что рассчитывают получить к середине 1947 года 100 тонн металла, необходимые для сооружения „котла уран-графит“.

В ходе реконструкции завода и налаживания производства металлического урана с участием А.П. Завенягина подготовлены проекты ряда соответствующих правительственных постановлений (они приняты в октябре, декабре 1945 года), решался вопрос о создании отечественной базы по выпуску вакуумных электропечей для выплавки металлического урана, сроках проектирования и предъявки опытного образца такой печи.

(Когда эта специальная техника была создана, А.П. Завенягин, И. Кабанов, И. Курчатов обратились к Л.П. Берии с письмом: они просили выделить средства для премирования работников треста „Электропечь“, который выдал ПГУ специальные электропечи в количестве 88 единиц, включая 20 штук впервые изготовленных в Союзе вакуумных высокочастотных электропечей.)

Хотя для выполнения поставленной задачи были мобилизованы огромные ресурсы, её новизна вносила поправки в намеченные планы. К концу мая 1946 года ситуация оказалась близкой к критической, и уполномоченный СМ СССР при Лаборатории № 2 АН СССР, где планировался пуск „котла уран-графит“, или „Ф–1“, Н.И. Павлов, побывав на месте (с группой руководящих работников ПГУ и академиком И.В. Курчатовым, 28 мая 1946 года), сообщал Л.П. Берии: „…установлено, что программа выпуска А–9 в 1946 году в количестве 40 тонн находится под угрозой срыва.

На 28 мая заводом № 12 было изготовлено и сдано Лаборатории № 2 Академии наук 4,8 тонны блоков А–9. По заявлению дирекции завода, в ближайшее время выработка металла составит 1,5 — 1,8 тонны в месяц и основная часть продукции будет выдана в IV квартале.

Вследствие этого своевременный пуск опытной установки Ф–1, для которой требуется 20–30 тонн металла, в намеченный срок, 1 сентября 1946 г., срывается.

Основной причиной создавшегося положения является задержка строительства новых производственных цехов, пуск которых должен обеспечить увеличение производительности завода до 10 тонн металла А–9 в месяц.

Правительством установлен срок ввода в эксплуатацию этих цехов 1 июля с. г. Вместо принятия энергичных мер по форсированию строительства, в целях окончания работ к 1 июля, Управление строительства планирует свои работы по графику, согласно которому срок окончания переносится на 1 сентября.

Кроме того, имеющиеся на заводе возможности к увеличению выработки А–9 реализуются медленно.<…>

В этой связи следует отметить, что строительство лабораторий также задержано по вине Главпромстроя Министерства внутренних дел СССР (т. Комаровского). Вместо установленного срока — 1 апреля — строительство основной лаборатории до сих пор не закончено.

Необходимо указать также, что для такого важного предприятия, каким является завод № 12, требуется привлечение со стороны в значительном количестве специалистов и квалифицированной рабочей силы. Между тем строительство жилых домов в нужной степени не развёрнуто.

Наконец, особо следует подчеркнуть важность строгого учёта всего наличного сырья для производства А–9, т. к. ресурсы его крайне ограниченны.

В настоящее время все запасы трофейного сырья сосредоточены на заводе, им учитываются и расходуются. При таком положении отсутствует нужный контроль за экономным расходованием А–9, не создаются условия для борьбы с потерями и увеличения выходов готовой продукции…“.

Обошлось без оргвыводов, но Л.П. Берия распорядился: „т. Ванникову Б.Л. …Необходимо принять срочные меры, обеспечивающие выполнение Постановления Правительства о пуске завода № 12 и плане производства металла“.

В конце концов все загадки технологии были решены, производство налажено. Правда, не отечественный, а „немецкий“ уран пошёл в производство всей первой промышленной партии блоков (ноябрь 1946 года, 36 тонн), что позволило запустить реактор „Ф–1“ 25 декабря того же года.

Постепенно объёмы продукции завода росли. И настал час, когда она отправилась промышленному „потребителю“: 27 марта 1948 года Спецкомитет обязал ПГУ при СМ СССР (М.Г. Первухина, А.П. Завенягина) перевезти до 15 апреля 1948 года с завода № 12 на Базу-10 (Комбинат № 817. — Сост.). весь предназначенный ей наличный груз.

Перевозка — литерными поездами в составе двух эшелонов разными маршрутами. „Эшелоны направить с тройной переадресовкой в пути следования“. В дальнейшем предписывалось перевозить груз для Базы-10 отдельными вагонами. По мере его накопления.

Как следует из утверждённых мероприятий по перевозке груза, подача вагонов под погрузку и сама перевозка — только по письменному указанию заместителя начальника ПГУ А.П. Завенягина.

Со временем выпуск металлического урана дополняется производством диффузионных фильтров, затем — тепловыделяющих элементов; завод осваивает ряд других видов продукции для атомной промышленности — в её военном и гражданском варианте.

По мере публикации документов можно будет рассказать подробнее о том, каков конкретный вклад А.П. Завенягина в развитие завода, который не без его активного участия стал колыбелью технологий, потребных „атомному проекту“.

Впрочем, ещё одно замечание. Когда подошло время (сентябрь 1948 года), Завенягин участвовал в выборе места строительства второго химико-металлургического завода — № 250 в Новосибирске. Предполагалось, что дублёр „12-го“ сможет выйти на производительность до 1 тыс. тонн металлического урана.

Ряд „атомных“ комбинатов начали „гнездиться“ на Урале.

Казалось бы, относительно рядовая операция — выбор площадок под строительство заводов-первенцев № 817 и 813. Но только для непосвящённого, на первый взгляд.

В некоторых источниках определение места строительства Комбината № 817 описывается так.

„Привязывая“ площадку для сооружения объектов первого промышленного атомного реактора, нужно было учесть ряд требований: внешняя секретность (относительная удалённость от крупных городов и оживлённых транспортных магистралей), наличие большого количества воды — для охлаждения активной зоны реактора, крупных энергоисточников, железной дороги…

А.П. Завенягину поручили найти подходящее место. И он вспомнил, что нечто похожее есть на севере Челябинской области. Когда-то, в 37-м, А.П. побывал здесь: его выдвинули кандидатом в депутаты Верховного Совета СССР от Кыштымского избирательного округа.

Уже в первый приезд те места поразили великолепной природой, обилием озёр…

В середине октября 1945 года между Кыштымом и Каслями долго летал „дуглас“, в котором находились А.П. Завенягин, А.Н. Комаровский, В.А. Сапрыкин, представители других организаций.

И во время полёта, и позднее, на земле, вновь и вновь оценивались различные варианты размещения „объекта“ и будущего города. Даже дополнительно изучили розу ветров (военных метеорологов по поручению А.П. Завенягина обслужили лётчики авиачасти полковника Ходырева), после чего город и завод поменялись местами.

Однако дело было несколько сложнее.

Вот некоторые фрагменты того поиска.

28 сентября 1945 года Спецкомитет при СНК СССР, рассмотрев предложения Технического совета о плане дальнейших научно-исследовательских и практических работ в области использования внутриатомной энергии, поручил Б.Л. Ванникову, А.П. Завенягину, И.В. Курчатову, И.К. Кикоину и Н.А. Борисову в двухнедельный срок выбрать места постройки „котла уран-графит“, диффузионного завода и представить свои предложения Спецкомитету.

И точно, через две недели, 13 октября, А.П. Завенягин сообщил Л.П. Берии, что член-корреспондент АН СССР И.К. Кикоин в сопровождении начальника Челябметаллургстроя Я.Д. Раппопорта лично проверил площадки для строительства на Южном Урале и выбрал три подходящие (как следует из других документов, — при участии представителя Первого управления Госплана СССР Лавренова).

Позднее, 25 октября, Б.Л. Ванников, А.П. Завенягин и Н.А. Борисов направили Л.П. Берии письмо-заключение:Из осмотренных трёх площадок лучшими являются площадка между г. Кыштымом и рекой Уфой и площадка около станции Маук.

Считаем целесообразным на первой площадке строить завод № 1 (№ 817. — Сост.). и на второй — завод № 2 (№ 813. — Сост.).

Что касается третьей площадки, около озера Кызыл-Таш, то она хотя и имеет преимущества в бытовом отношении, однако расположена к населённым пунктам значительно ближе первых двух площадок… Кроме того, озеро служило бы хорошим ориентиром для обнаружения площадки с воздуха.

Просим утвердить для строительства упомянутых заводов первые две площадки“.

Затем ситуация частично изменилась. В соответствии с поручением Спецкомитета от 26 октября 1945 года рассматривалась не только территория, но и проверялись списки законсервированных строек на Урале и в других подходящих районах (с точки зрения возможности ускоренной постройки предприятий на уже подготовленной „основе“), устанавливалась возможность размещения завода № 817 в построенных или не законченных строительством помещениях, отвечающих необходимым требованиям.

После просмотра материалов по ряду объектов Б.Л. Ванников и Н.А. Борисов предложили остановиться на следующих вариантах: для 817-го — площадка Наркомбумпрома и его завода № 752 (Кировская обл., р. Вятка), для 813-го — площадка завода № 261 Наркомавиапрома (рабочий посёлок Верх-Нейвинское Свердловской обл., в 80 км от Свердловска).

Однако попросили время, чтобы дополнительно осмотреть объекты на месте.

Осмотрели. И 12 ноября уже втроём, включая А.П. Завенягина, доложили Л.П. Берии. Но только о площадке для завода № 813.

А с другой, для 817-го, вышел конфуз.

14 ноября 1945 года И.В. Курчатов направил личное письмо Л.П. Берии о переносе площадки завода № 817 к озеру Кызыл-Таш. Процитируем: „При дальнейшем изучении вопроса о строительстве завода № 817 установлено, что вода на градирнях будет иметь температуру около 80°C, что неизбежно вызовет большое выделение паров (особенно в зимнее время) и резкое демаскирование площадки с воздуха.

Другое решение вопроса охлаждения воды в выбранном месте (между г. Кыштым и рекой Уфой) потребует строительства крупного трубопровода и мощной насосной станции и также не даст возможности избежать парения из-за незначительного расхода в верховьях реки Уфы.

Дело значительно упрощается, если расположить завод вблизи озера, где большое количество холодной воды позволит проводить охлаждение без градирни и без существенного нагревания воды и избежать парения.

В числе предложенных к рассмотрению Специального комитета площадок указывалась т. Кикоиным и т. Раппопортом площадка у озера Кызыл-Таш (в 15 км от г. Кыштым). Против этой площадки высказался т. Завенягин, считая, что озеро может служить ориентиром для воздушной разведки.

Я считаю этот довод неубедительным, так как площадка расположена в озёрной полосе Урала, где на незначительной площадке расположено очень большое число озёр тех же очертаний, что и озеро Кызыл-Таш.

Прошу Вас рассмотреть вопрос о переносе площадки завода № 817 к озеру Кызыл-Таш“.

Завенягин был наверняка огорчён тем, что его доводы так легко парируются. Особенно с профессиональной точки зрения. И, видимо, попросил Б.Л. Ванникова освободить его от дальнейшего участия в экспертизе.

По крайней мере, очередное письмо Л.П. Берии на эту тему (22 ноября) подписали только Б.Л. Ванников и Н.А. Борисов. Там, в частности, указаны всё же два места „посадки“ 817-го — „Курчатовское“ и в Кировской области. Но уже 30 ноября 1945 года на заседании Спецкомитета фигурирует только одно — „Т“ (в 16 км к востоку от г. Кыштым, южный берег оз. Кызыл-Таш Челябинской обл.). Любопытно, что предложение на сей счёт было внесено Б.Л. Ванниковым, И.В. Курчатовым, А.П. Завенягиным и Н.А. Борисовым. Договорились!

Итак, площадка для 817-го завода утверждена (Постановление СНК СССР № 3007–892 сс от 1 декабря 1945 года).

В тот же день СНК СССР принял и постановление № 3008–893 сс „О заводе № 261 НКАП“ — он передавался в ПГУ при СНК СССР („со всеми сооружениями и подсобными предприятиями“). А через три недели, 21 декабря, Совнарком обязал ПГУ и Главпромстрой НКВД немедленно приступить к строительству „объектов“ № 817 и 813.

Срок ввода в действие завода № 817 („строитель“ — Челябметаллургстрой НКВД) — II кв. 1947 года, окончание строительных работ по 813-му (Тагилстрой НКВД, нач. М.М. Царевский) — сентябрь 1946 года. Созданы соответствующие спецстройуправления — № 859 и 865 НКВД

Пока решался вопрос о месте строительства предприятий по обогащению урана и производству плутония, ПГУ и Первое управление Госплана СССР получили задание с участием академика Курчатова оперативно представить календарный график выполнения проектных, строительных и монтажных работ, предложить „адреса“, где можно было бы разместить заказы на изготовление оборудования, аппаратуры, поставку сырья и материалов. Н.А. Борисову, А.П. Завенягину и А.Н. Комаровскому поручено представить перечень мер с целью гарантировать выполнение правительственных директив.

Март 1946-го. Спецкомитет вновь возвращается к вопросу о сроках ввода в действие заводов № 817 и 813: первому из них „записан“ II кв. 1947 года (как и предусмотрено Постановлением СНК СССР № 3150–952 сс от 21 декабря 1945 года), а второму — сентябрь 1947 года. Вновь подчёркнуто, что проектирование заводов должно вести ПГУ.

9 апреля 1946 года СМ СССР закрепил сроки ввода в действие двух первоочередных объектов завода № 817 — уран-графитового котла (1 июля 1947 года) и цеха по химической переработке облучённых урановых блоков для выделения готового плутония в чистом виде (к 1 сентября 1947 года). Б.Л. Ванникову и А.П. Завенягину поручено обеспечить поставку на завод № 817 к 1 июля 1947 года 100 тонн урановых блочков, а в дальнейшем — по утверждённому графику.

Другим постановлением Совмина от 9 апреля 1946 года установлен срок ввода диффузионного завода № 813 — к 1 сентября 1947 года, чтобы уран-235 своевременно поступил на переработку в „котёл“ 817-го завода.

Завенягин участвует в разработке мер помощи строительству, укомплектования будущего производства кадрами (включая вопросы зарплаты, жилья, бытоустройства, снабжения и культурного обслуживания научных и инженерно-технических работников и рабочих). У него своя „строка“ в документах о поставке качественного оборудования, проектировании и изготовлении спецарматуры, сооружении тоннелей-хранилищ для сбросных растворов завода „Б “…

Немало сложностей поджидало коллективы, привлечённые к строительству завода „В“ (получение металлического плутония и изделий из него). „Разработку проекта завода по производству плутония, — вспоминал И.Н. Головин, — начали ещё задолго до пуска „Ф–1“ (первый физический реактор в Лаборатории № 2. — Сост.). Различные варианты обсуждались на совете (научный совет ПГУ. — Сост.). при участии многочисленных инженеров и физиков. Руководители работ И.В. Курчатов, Б.Л. Ванников, А.П. Завенягин, В.А. Малышев вникали во все детали, но не могли сделать окончательного выбора, так как расчёты ещё не были подтверждены опытом“.

Эти трудности привели к отставанию от установленных сроков. Завенягин (и не только он, конечно) озабочен тем, как ускорить весь комплекс работ по заводу „В“, обеспечить быстрейшее изготовление и поставку оборудования для него. Прямо на строительстве 817-го завода по решению А.П. создана проектная группа.

О характере поручений А.П. Завенягину свидетельствует, например, протокольная часть п. 3 заседания Спецкомитета от 12 марта 1947 года („Об изготовлении оборудования для цеха „Б“ завода № 817 (цех „Б“ — первоначальное название радиохимического завода „Б“ будущего Комбината № 817, где получали концентрат плутония. — Сост.).:

„Принять представленный тт. Курчатовым, Завенягиным, Первухиным и Борисовым проект Постановления Совета Министров СССР „Об изготовлении оборудования для цеха „Б“ завода № 817“, поручив тт. Завенягину (созыв), Первухину, Паршину и Борисову в 3-дневный срок:

2. Возложить контроль за выполнением поставок оборудования для цеха „Б“ на тт. Завенягина и Борисова, а в части поставок 5 тыс. тонн отливок защитных устройств Министерством транспортного машиностроения лично на т. Малышева.

3. Проект Постановления „Об изготовлении оборудования для цеха „Б“ завода № 817“ после уточнения представить Председателю Совета Министров СССР товарищу Сталину И.В.

4. Обязать тт. Завенягина, Первухина, Борисова, Паршина принимать необходимые меры помощи, обеспечивающие выполнение предприятиями Министерства машиностроения и приборостроения заданий по изготовлению и поставке оборудования для цеха „Б“ в сроки, установленные проектом Постановления“.

Все спешили. Время, отведённое на строительство „объектов“, таяло. Возникали ситуации прямо-таки скандального характера.

В. Филиппов: „Я только успевал делать приёмку и оплачивать счета. Однажды Главпромстрой предъявил счёт за работы по монтажу особо ценного оборудования. В стоимость включили и множество вентилей, приборов и регулирующих элементов из золота и платины — по традиции раньше на такие приписки копеечных вентилей не обращали внимания. Здесь же этих „мелочей“ набиралось тысячи, и стоимость каждой выражалась тоже тысячами рублей. Я утверждать такой счёт отказался, несмотря на давление генерала Комаровского.

Когда он подписал счёт у Завенягина, я вновь отказался платить. Комаровский далее побежал к Ванникову и уговорил его на вторую подпись. Я в свою очередь взял и отправил этот счёт в Москву — в Госбанк. Там согласились со мной.

А тут ещё на партактиве я выступил и рассказал об этом вымогательстве. Тезисы с выступлением у меня незаметно стащил главный „режимник“ — генерал Ткаченко, сидевший рядом. И отправил в Москву, он любил писать доносы.

И вот произошло удивительное — ликвидировали управление строительством, и, стало быть, я стал не нужен. В Москве, у генерала Александрова, ведавшего кадрами, я узнал подробности моего увольнения. Оказывается, обозлённый Комаровский написал Завенягину докладную о моём несоответствии должности. Там была, например, такая чушь: „…все улицы города грязные, и на них валяются дохлые собаки…“. <…>

Когда после испытания представили меня к правительственным наградам, Завенягин лично вычеркнул мою фамилию из списков. Орден Ленина и звание лауреата получил мой заместитель.

И в дальнейшем Завенягин продолжал мстить мне, старался зарубить мои проекты или занизить их оценку“.

Не исключено, что военный инженер-строитель Филиппов грешит субъективностью. Но мы решили их привести как редкое свидетельство очевидца и участника событий.

Среди реалий стройки и ситуация, о которой рассказали В.Н. Новосёлов и В.С. Толстиков: „В июне 1947 года встал вопрос о расширении производства щебня на дробильном заводе. Генерал А.Н. Комаровский потребовал доложить соображения по этому поводу. Сапрыкин поручил разработать схему нового мощного дробильного завода Белявскому, который прямо был заинтересован в этом. Быстро начертив схему завода, много раз обсуждённую с Сапрыкиным,— и получив его подпись на схеме, Белявский отправился к начальнику Главпромстроя Министерства внутренних дел СССР в его личный вагон.

Комаровский, взглянув на представленную схему, сделал кислое выражение и резко сказал:

— Да, товарищ Белявский, видно, ваш потолок невысок. Как же так? Правительство нам определило срок всего два года, за которые необходимо построить объект, а вы предлагаете построить завод-гигант ради получения всего-навсего щебня. Зачем это нужно, если нам дан срок всего два года?

В заключение своей тирады Комаровский взял синий карандаш, перечеркнул чертеж косой линией и поставил резолюцию: „Категорически запрещено выполнять эту схему. А. Комаровский“.

Только вмешательство находившегося тогда на строительстве заместителя начальника Первого Главного управления А.П. Завенягина спасло проект создания мощного производства щебня. По этой схеме скоро был построен завод на карьере у озера Кызылташ. Ещё долгие годы он снабжал щебнем всю стройку. Этот случай говорит о том, как нелегко было тогда даже крупным руководителям определить перспективу строительства“.

…Нет, построить в установленные сроки головной объект будущего Комбината № 817 — „котёл уран-графит“ не удалось: в апреле 1947 года, например, был готов только котлован под первый промышленный реактор. Зрелище внушительное: глубина 54 метра, диаметр на поверхности — 110 метров… Но до готового „котла“ ой как далеко. А ведь Л.П. Берия обещал Сталину закончить строительство под Кыштымом к 7 ноября 1947 года.

Справедливости ради, далеко не всё зависело от Раппопорта. Многочисленные переделки — по вине проектировщиков, которые всё время запаздывали. Отсюда и удорожание строительства, и постоянные неувязки с комплектованием рабсилой, материалами.

Отчасти дело в том, что некоторое время руководство Челябметаллургстроя и Стройуправления № 859 (Я.Д. Раппопорт, В.А. Сапрыкин) находилось в Челябинске, т. е. примерно в ста километрах от „объекта“, а непосредственно на месте „хозяйничал“ (с июня по октябрь 1946 года) полковник З.П. Борисов, тогда как формальным главой 1-го промышленно-строительного района был Д.К. Семичастный. Такая организация дела снижала „порог“ ответственности. Не удивительно ли, что такое могло случиться?..

Когда срыв стал очевиден, Спецкомитет счёл необходимым командировать (24 июня — 3 июля 1947 года) А.П. Завенягина, И.В. Курчатова, А.Н. Комаровского и Н.А. Борисова на „объект“ для проверки состояния дел и подготовки к монтажу завода № 817, а также с целью принять меры, обеспечивающие нужный темп строительно-монтажных работ. (По некоторым сведениям, в ту комиссию входили также М.Г. Первухин, Б.Л. Ванников, Е.П. Славский, А.Д. Зверев.)

8 июля 1947 года, рассмотрев на месте ход сооружения Комбината № 817, Л.П. Берия, крайне раздражённый невыполнением правительственных сроков, „уволил“ начальника стройки Я.Д. Раппопорта (на этом настаивали директор комбината — заместитель начальника ПГУ Е.П. Славский и уполномоченный СМ СССР И.М. Ткаченко). Новым „прорабом“ стал — с 12 июля 1947 года — М.М. Царевский.

Как нередко бывает, смена руководства возымела действие. Тандем М.М. Царевский — В.А. Сапрыкин оказался удачным, а если учесть и оказанную помощь, включая резкое увеличение численности строителей, то,были созданы предпосылки для существенного ускорения работ.

Не ослабевало внимание и к другим технологическим корпусам, которые должны были войти в состав Комбината № 817. По внешнему виду эти сооружения не претендовали на место среди шедевров. До того ли?..

Н.И. Иванов: „Здание четвёртого цеха, где изготавливали плутониевый заряд, — времянка. Его срочно пришлось „соображать“, т. к. первоначально для этих целей планировалось КБ–11. А.П. сам выбрал одно из складских помещений 817-го завода под лабораторную часть; тут же пристроили производственную каменную „половину“.

Позднее, примерно через год, коллегия ПГУ утвердила меня начальником одиннадцатого цеха (новый, на смену „четвёрке“).

Вопросов не задавали: раз пригласили, значит, надо. И всё.

Завенягин всё-таки спросил: „Чем покрасили цех?“ Я ответил. „А как с точки зрения пожарной безопасности?“ — „Сейчас, — говорю, — в полном порядке“.

Мне кажется, он вспомнил, что старое здание было абсолютно непригодным в пожарном отношении. А о покраске интересовался вот почему: был случай, когда во время одного из опытов (прессовали порошковый уран — ещё до того, как начали заниматься изготовлением плутониевого заряда) пуансон выбросило, порошок разлетелся по стенам и он начал светиться, гореть. Впечатление не из приятных. Другое дело — обошлось. Но Завенягину доложили, и он не забыл о ЧП“.

В сооружении первого промышленного реактора были задействованы лучшие научные и производственные силы.

С. Сандлер: „Однажды меня вызвал к себе министр Хруничев, вручил кусок трубки из алюминиевого сплава с внутренней нарезкой и поручил мне организовать выпуск таких трубок (оболочек для урановых стержней. — Сост.).

Через несколько дней я ознакомился с секретным решением (особая папка), которое обязывало наладить производство оболочек в определённом количестве. Меня освобождали от всякой другой работы.

При утверждении технических условий на изготовление оболочек, подготовленных металлургом академиком Амбарцумяном и коррозионистом член-корреспондентом Акимовым, возникли острые разногласия, и меня с Завенягиным вызвал Берия. Он грубо отругал нас и потребовал ежедневно докладывать (за двумя подписями — моей и министра) о выполнении суточного графика.

Оболочки изготовляли в отдельном помещении с особым режимом. Никто, конечно, меня от других обязанностей не освободил, до обеда я был в цеху, а потом ехал исполнять „другие обязанности“. Оболочкам придавалось тогда такое большое значение, что постоянно на завод приезжали Ванников, Первухин, Завенягин. Часто звонил Курчатов“.

…В конце концов наступил день 19 июня 1948 года, когда первый промышленный реактор был выведен на проектную мощность 100 МВт. Началась наработка плутония.

В.С. Емельянов: „В тот год (1949-й. — Сост.). мы все были в особенном нервном напряжении. Ведь никто из нас не знал, взорвётся бомба или нет. Испытание должно было подвести своеобразный итог всей деятельности, огромному пути, ибо создавалось то, чего ещё не было. Мы должны были получить плутоний и из него создать бомбу. Мы его получили. Но плутоний ли это?

Помню, в то время мы работали до 3–4 часов ночи, и я как-то шёл с одного из таких бдений вместе с А. Завенягиным… Стали мы вспоминать нашу учёбу в горной академии. Но, видно, думал он совсем не о далёких днях учебы, так как неожиданно сказал:

— А вдруг мы получили не плутоний в этом „корольке“? Вдруг что-то другое?“.

Радость, связанную с пуском реактора, омрачили серьёзные неприятности, преодоление которых не обошлось без А.П.

Б.В. Брохович: „…уже тогда, при первом подъёме мощности, из-за неполного закрытия шарового клапана урановые блоки недостаточно охлаждались, что привело к „закозлению“ ячеек (17–20).

Сначала попытались „протолкнуть“ рабочие блоки вниз (проектная схема), но не вышло.

Тогда решили извлечь трубу технологического канала вместе с блоками наверх, с помощью мостового крана. Потянули… Обрыв! Нижняя, заклиненная, часть трубы осталась в ячейке реактора. Попробовали выдавить её домкратом снизу. Безрезультатно. Пришлось разработать, а затем изготовлять специальные фрезы, с помощью которых и шла потом расчистка ячейки.

Когда часть работы была сделана, обнаружилось, что дефектная ячейка светится: горит и сплавляется с ураном графит, образуя карбиды. Есть опасность пожара кладки (как много лет спустя в Чернобыле).

Курчатов осмотрел ячейку. По его команде „козла“ заблокировали каналами с водой, после чего он и Завенягин подняли мощность. (Да, вдвоём! Ответственность не делили. А кого спрашивать? Берию? Сталина? Другого выхода не было. Это делалось впервые… Компетентен ли был Завенягин? По-моему, более чем персонал Чернобыльской станции в 1986 году). Подняли, и пожара не произошло…“.

А расчистка ячейки продолжалась. До 30 июня…

„По мере эксплуатации выяснилось, что в „Аннушке“ (так с лёгкой руки Е.П. Славского стали называть объект „А“, или „котел“. — Сост.). не хватает реактивности. Не помогла и дополнительная загрузка — реактор останавливался. Оказалось, идёт электрохимическая коррозия технологических труб. К концу 1948 года процесс приобрёл массовый характер, и вода, охлаждающая урановые блоки, стала попадать в графитовую кладку, реактор заглох, остановился.

Так как новые трубы на столбы блоков в реакторе одеть не удалось, действовали в соответствии с решением, которое сообща приняли Курчатов и Завенягин: сначала извлекли присосками урановые блоки, затем установили новые, более стойкие анодированные трубы и, предварительно откалибровав извлечённые активные блоки (резерва не было — не было урановой руды), загрузили их повторно. (А подписал решение Завенягин. Игорь Васильевич, научный руководитель, не мог удостоверить, что в стране не хватает урана и нет блоков!..)

Хотя на калибровку пошли блоки с относительно небольшой активностью, „разрез по А.П. Завенягину“ обошёлся персоналу почти в 1000 рентген (но не больше ста на человека), а сами работы продолжались 66 суток. (Платили, конечно. По 10 рублей за извлечённый блок.) Сильно облучился и И.В. Курчатов“.

А.К. Круглов: „В установленных в реакторе алюминиевых каналах в первой загрузке не была анодирована поверхность труб. При попадании воды в графитовую кладку из-за контакта графит — вода — алюминий возник интенсивный коррозионный процесс, и уже в конце 1948 г. началась массовая протечка труб, замачивание графитовой кладки. Эксплуатировать реактор с этими трубами стало невозможно. 20 января 1949 г. реактор был остановлен на капитальный ремонт.

Возникла сложнейшая проблема, как заменить такие каналы и сохранить все ценные урановые блоки. Можно было разгрузить урановые блоки через сконструированную систему разгрузки. Однако их прохождение вниз по технологическому тракту (канал — …бассейн выдержки) привёл бы к механическим повреждениям оболочек блоков, не допускающим повторную загрузку их в реактор. А запасной загрузки урана в то время не было. Нужно было сохранить уже частично облучённые и сильно радиоактивные урановые блоки.

По предложению А.П. Завенягина делалась попытка извлечь разрушенные в реакторе трубы и, оставив в графитовых трактах урановые блоки, поставить новые, анодированные трубы. Это оказалось невозможным, так как при извлечении разрушенных труб, которые имели для центровки урановых блоков внутренние рёбра, центровка столба блоков нарушалась — блоки смещались к стенкам графитовых кирпичей.

Работниками службы главного механика реактора были разработаны приспособления, позволяющие специальными „присосками“ из разрушенных технологических труб извлекать урановые блоки через верх в центральный зал реактора. Без переоблучения участников этой операции обойтись было нельзя. Надо было делать выбор: либо остановить реактор на длительный период, который Ю.Б. Харитон оценивал в один год, либо спасти урановую загрузку и сократить потери в наработке плутония.

Руководством ПГУ и научным руководителем было принято второе решение. Урановые блоки извлекали „присосками“ через верх реактора с привлечением к этой „грязной“ операции всего мужского персонала объекта“.

Кроме аварии, о которой рассказали Б.В. Брохович и А.К. Круглов, была ещё одна: второй „козёл“ образовался 25 июля в ячейке 20–18.

П.И. Трякин: „Доложили в Москву. Оттуда команда: „Реактор не останавливать, к вам вылетает Завенягин“.

По прибытии А.П. взял на себя общее руководство ликвидацией аварии. Короткое совещание, детальный план, непрерывный график, контроль… Создаётся бригада из опытных слесарей — тех, кто участвовал в расчистке первого „козла“. Руководил ими главный механик объекта.

Итак, ячейка открыта, излучение активное… Но решение принято, и высверливание канала началось.

Из-за частой смены инструмента загрязнённость в ЦЗ (Центральный зал. — Сост.). повысилась, а Завенягин как прирос к стулу — сидит прямо в центре реактора, в генеральской шинели и хромовых сапогах. Он не командовал слесарями, не шумел на руководителей — просто наблюдал, чтобы не было простоев, чтобы выполнялся график.

Но ведь можно было наблюдать за работой и на отдалённом расстоянии, не подвергая себя облучению!

Похоже, Авраамий Павлович пренебрегал воздействием радиации, контрольную кассету с собой не брал и о своём здоровье в этот момент не заботился. Находясь рядом с работающими, он тем самым подчёркивал важность и срочность всей операции.

Рабочие это видели и понимали: раз генерал рядом, значит…

Но после вечернего разговора с И.В. Курчатовым, согласно докладу дозиметристов, генералы Музруков и Завенягин пришли на следующий день в Центральный зал как положено: поверх шинелей накинуты халаты, на сапогах — калоши.

…А.П. отбыл в Москву только после того, как авария была ликвидирована полностью“.

В.И. Шевченко: „Несмотря на принятые меры предосторожности и применение имевшихся в то время далеко несовершенных средств защиты, избежать переоблучения персонала не всегда удавалось. <…> Специалистам дозиметрической службы приходилось вести постоянную борьбу с нарушителями, пренебрегающими правилами радиационной техники безопасности, и в первую очередь с высокопоставленными руководителями.

В Центральном зале реактора (его, напомним, не останавливали. — Сост.). бригадой слесарей велись работы по расчистке „закозлившегося“ канала 20–18. Зашёл в лабораторию дежурный инженер-дозиметрист и сказал, мол, что-то надо предпринимать: руководство завода, и в частности Б.Г. Музруков, А.П. Завенягин и другие, ежедневно находятся в Центральном зале в личной одежде и обуви.

Выслушав его и войдя в Центральный зал, я увидел следующую картину: А.П. Завенягин, в генеральской форме, в своей обуви, сидел на стуле в центре „пятачка“ реактора и наблюдал, как ведутся работы по расчистке ячейки, при этом, доставая из кармана шинели мандарины, чистил их и здесь же ел. На моё напоминание, что находиться в личной одежде, а тем более кушать здесь нельзя, он ответил: „Ничего со мной не случится“ — и продолжал своё занятие. Рядом стоял Б.Г. Музруков, тоже в личной одежде и обуви, но молчал. Я вынужден был об этом рассказать И.В. Курчатову…“.

Б.Г. Дубовский: „Впервые я встретился с Завенягиным в 1949 году: И.В. Курчатов представил меня как научного руководителя объекта „А“ (первый промышленный ядерный реактор для производства плутония).

Когда в результате гальванокоррозии случилась авария, для расследования её причин была направлена комиссия во главе с А.П. Он запомнился мне своей рассудительностью, спокойствием. А ведь обстановка в коллективе — почти трагическая: ядерный реактор не работал! Подробно изучались все вахтовые журналы, специалистов и рабочих вызывали для уточнения обстоятельств развития аварии…

Меня удивило, что Завенягин вникал в технологию и суть дела очень профессионально… К сожалению, все, кто участвовал в ликвидации аварии (пришлось извлекать активные урановые блоки), получили определённую дозу облучения. В том числе и А.П.

Я был разработчиком дозиметрических приборов, всей системы дозиметрии и часто подходил к И.В. Курчатову, А.П. Завенягину с просьбой отойти подальше от активной зоны. Но мне отвечали: „Видишь, как люди работают в самом пекле. Нечего на нас навешивать дозиметры, нечего заниматься ерундой…“

Однажды в те дни случилось, что моя машина забарахлила, и Курчатов попросил А.П. подбросить меня до дому на своём автомобиле. По дороге я завёл разговор об аварии, но Завенягин никак не реагировал… На следующий день шофёр А.П. говорит мне: „Что же ты делаешь: он никогда в машине не разговаривает, для него это время для раздумий. А ты ему мешал…“.

М.П. Грабовский: „[Когда дозиметрист рассказал И.В. Курчатову о поведении начальства („Что за пример подают рабочим?“), тот] нашёл выход. Он предоставил дозиметристу свою служебную машину и приказал сделать сейчас же профилактический замер фона в квартире Музрукова.

Уровень радиоактивности превышал норму в десятки раз. Шевченко показывал супруге директора комбината на зашкаливающий прибор в прихожей и туалете и приговаривал:

— Всё потому, что не переодевается Борис Глебович. В личной обуви заходит прямо на „пятачок“.

Разгневанная женщина попросила подвезти её сию же минуту поближе к тому атомному устройству, где находился в этот момент её супруг.

Курчатов приказал на пост пропустить её в здание и проводить прямо в Центральный зал. [Нетрудно предположить, что услышали муж и Завенягин]

Ячейку рассверливали шесть дней.

(Есть версия: своим поведением А.П. намеренно демонстрировал якобы безопасность работ по ликвидации аварии. Ведь многие из ликвидаторов боялись последствий, и надо было показать, что страшного ничего нет. В общем, это своего рода спектакль, „актёры“ которого, думается, понимали степень риска. — Сост.).

Когда Авраамий Павлович уезжал в Москву, Курчатов очень просил его нажать на металловедов в НИИ–9, чтоб срочно доработали технологию покрытия оболочки.

— И ещё меня очень беспокоит одна проблема, — признался Игорь Васильевич. — Трубы начинают подтекать. До выгрузки, возможно, и простоят. Но нужно уже заранее готовить резервные, анодированные.

Завенягин обещал разобраться и помочь“.

Разобрался и помог.

Б.Г. Дубовский: „В 1950 году мне удалось, под руководством Курчатова, разработать оптимальную конструкцию технологического канала для реактора. По моему мнению, она могла предотвратить образование „козлов“. Многие из руководства были против эксперимента, а Завенягин всё-таки разрешил замену труб, но осмотрительно, без лишней спешки. В телеграмме директору ПО „Маяк“ Б.Г. Музрукову он распорядился: „…устанавливать только по одной технологической пятиребристой трубе Дубовского в месяц“.

Моё предложение дало хороший результат, но это стало очевидным позднее, а тогда А.П., конечно, рисковал. Не случайно в Москву пошла „телега“, что допускается самоуправство…

И это не единственный пример, когда Завенягин активно поддержал экспериментальные работы на реакторе, которые проводились по инициативе И.В. Курчатова“.

А что происходило на строительстве 813-го завода?

А.М. Петросьянц: „Одно время я вплотную занимался строительством и пуском завода № 813. Эту задачу поставил передо мной А.П. „У нас есть, — сказал он, — два важных дела. Наладить производство ядерного горючего, плутония — на Комбинате № 817, под Челябинском, и высокообогащённого урана-235 — на другом заводе, в Свердловской области. Ваша задача — построить этот завод и освоить технологию“.

На строительстве диффузионного завода работало до 40 тыс. человек, главным образом заключённые. Как-то пожаловался Завенягину на медлительность строителей, очень сложные условия жизни заключённых (надо было наладить их питание, одеть, обуть), плохое обеспечение техникой (кирка, лом; машин практически не было). А.П. приехал, разобрался, помог. И так не раз.

Оборудование для нас делали в основном два предприятия — Ленинградский Кировский завод и Нижегородский завод № 92, бывший пушечный. Там директором был Елян. Прекрасный организатор. (Несомненно, А.П. хорошо знал и ценил директора Горьковского машиностроительного завода А.С. Еляна. Того самого, о котором И.К. Кикоин вспоминал: „Заводы, которые нам прикрепили для создания необходимого оборудования, были очень удачно выбраны, особенно один из них. Директора этого завода А.С. Еляна называли Богом войны. <…> Завод, точнее, директор завода с первых же дней войны, остановив производство на две недели, пошёл на огромный риск, приняв на себя всю ответственность за реконструкцию завода, и скоро увеличил выпуск продукции с 8–10 до 100 пушек в день“. Пристрастное отношение к Амо Сергеевичу объяснялось, видимо, и тем, что Завенягин помнил его брата, делового В.С. Еляна, с которым ему довелось работать ещё в Норильске. — Сост.).

У разработчиков диффузионной технологии были трудности, и в 1949 году на завод прибыл Берия. Вместе с руководством ПГУ. Выслушав доклады, в том числе и мой, он прервал совещание: „Всё, что вы просили и требовали, страна дала в избытке при всех трудностях. Поэтому даю вам сроку три месяца на решение всех проблем по пуску завода. Но предупреждаю: не выполните — готовьте сухари. Пощады не будет. Сделаете всё как надо — наградим“. И уехал.

(„Пощады не будет“… „Как-то,  — вспоминал В.С. Емельянов, — я зашёл поздно ночью к Завенягину и в стеклянном стаканчике с притёртой пробкой принес небольшой „королёк“ плутония. Он долго рассматривал его и вдруг задал вопрос:

— А ты уверен, что это плутоний? — И он, оторвав глаза от стаканчика с металлическим шариком в нём, посмотрел на меня, как мне показалось, с каким-то страхом и озабоченно произнёс: — А может быть, это ещё что-то, а не плутоний?“.)

В общем, завод пустили, весной он выдал свою первую продукцию. Были и награды…“.

В дальнейшем (1951 год) именно А.П. Завенягин дал добро на строительство самого крупного по тому времени диффузионного завода Д–5 (введён через четыре года).

Когда была кардинально улучшена конституция разделительных фильтров диффузионных машин, на министерском уровне (1953 год, приказ А.П. Завенягина) приняли решение строить на Комбинате № 813 крупный цех по производству новых фильтров.

Подчеркну внимательное, чуткое отношение А.П. к новой технике, поисковым работам, — продолжал А.М. Петросьянц. — Особенно тем, которые могли преподнести сюрприз, неожиданный результат. Когда было неясно, дадут ли они что-то эффективное.

По мере того как налаживалось производство „топлива“ для ядерных зарядов (достаточное количество и с хорошей концентрацией изотопов урана-235), сама диффузионная технология себя изживала — она была дорогой, энергоёмкой и малопроизводительной. И в ИАЭ под руководством И.К. Кикоина была начата совместно с заводами отрасли работа над новым методом разделения изотопов урана с помощью высокоскоростных центрифуг.

Тут требовалось приложить большие усилия и вовлечь в разработку и изготовление специальных центрифуг не только отрасли оборонной промышленности.

Я тогда (с 1953 года, по рекомендации Завенягина) возглавлял Комбинат № 813, и мы участвовали в разработке центрифужного метода. А.П., к тому времени уже заместитель Председателя Совета Министров СССР, очень помогал, был внимателен ко всем нашим вопросам. В частности, когда я предложил подключить ГАЗ (там можно было наладить и поток, и добиться хорошего качества), Завенягин обратился к директору и главному инженеру ГАЗа с просьбой организовать специальный цех. Те чего-то там шебаршились, тянули, но А.П. настаивал, нажимал, вероятно, позвонил Берии. И дело пошло.

Наконец в тесном контакте и с заводчанами-атомщиками, ОКБ Кировского завода (Ленинград) производство центрифуг, всей необходимой для них аппаратуры было налажено, ими оснастили Уральский электрохимический комбинат (так позднее стал называться Верх-Нейвинский завод), а затем и ряд других предприятий, и центрифужный метод разделения изотопов урана, их обогащения изотопами урана-235 был полностью освоен“.

…30 июня 1949 года Спецкомитет командировал Б.Л. Ванникова, А.П. Завенягина и В.С. Емельянова на Комбинат № 817: обеспечить на месте все мероприятия по изготовлению плутониевых полусфер для РДС–1. Вскоре к ним присоединились И.В. Курчатов, Ю.Б. Харитон, специалисты КБ–11. Они подготовили предложения, касавшиеся некоторых данных измерений, механической обработки отдельных деталей заряда и его технологических характеристик.

Созданное в НИИ–9 оборудование не позволяло обеспечить однородный нагрев прессуемой массы металла (сначала имитатора из алюминия). Приближался август, и руководителей работ А.А. Бочвара и А.С. Займовского охватила тревога. Можно представить, что чувствовали те, кто отвечал перед Спецкомитетом, — Б.Л. Ванников, А.П. Завенягин, И.В. Курчатов, Б.Г. Музруков и Е.П. Славский.

За короткий срок оборудование переделали и стали получать качественные изделия. Пока из имитатора. Наконец поступили плутониевые „цилиндрики“. Но в обрез — только на 10 % больше массы двух конечных тонкостенных полусфер, которые потом должны были пройти механическую обработку.

27 июля — очередное совещание на Комбинате № 817. Среди узкого круга присутствующих — Завенягин. Рассмотрены предложения КБ–11 о выборе окончательных размеров изделия и порядке работ по доводке его размеров.

Во время прессования царила гнетущая атмосфера: не ошиблись ли физики, все ли факторы, влияющие на увеличение критической массы, учтены? Не произойдёт ли ядерный взрыв?..

Бог миловал. Изделие получилось качественным.

Н.И.Иванов: „Как только начались работы с плутонием, в цех зачастили Курчатов, Ванников, Харитон и Завенягин.

А.П. приезжал, как правило, один, без свиты. Набрасывал халат и проходил в цех. Провожатых ему не надо было: он хорошо знал, где и что делается. Сразу шёл туда, куда наметил. В основном Завенягина интересовали дела у прессовщиков и в отделении механической обработки резанием. Он расспрашивал научных руководителей этих отделений — Самойлова, Пойдо, а потом общался с Бочваром, Займовским. Его внимание было предельно сосредоточено на процессе изготовления „детали“. Чтобы всё выверить — от начала до конца.

После визита А.П. (обычно час-полтора) мы обменивались впечатлениями. Особенно опекали Самойлова, потому что от прессовщиков зависел успех других операций. „Меня, — говорил он, — Авраамий Павлович всё время предупреждает, чтобы я всё делал без сучка и задоринки, чтобы всё прошло как следует“.

Но нервотрёпки, запугивания не было. Наоборот, наши руководители, начиная от Курчатова, Бочвара, Харитона, делали максимум для полной психологической устойчивости людей. Они разговаривали со всеми нами, независимо от должности, очень уважительно, как с равными, расспрашивали так, словно хотят поучиться у собеседника, а не навязать своё мнение. И мы понимали — доверяют, ждут наилучшего исполнения, верят, что так и будет.

Чувствовалось, А.П. разделяет эти отношения. Он же понимал, как и все остальные, что человек тогда работает хорошо, когда спокоен, думая о деле, а не о наказании. Согласитесь, если человек всё время чего-то боится, какой из него работник. А у нас была творческая атмосфера, каждый был нацелен на максимальный результат. Быстро и в лучшем виде.

Перед самым изготовлением первой „детали“ Завенягин приезжал почти ежедневно. А уж когда она пошла, когда штамповали вторую, — буквально не отходил, контролировал каждый шаг. Мы боялись каких-то провокаций, вредительства, и А.П. тоже, для перестраховки, был особенно внимателен“.

А.Г. Самойлов: „По приезде в Челябинск-40 в декабре 1948 года с группой сотрудников института (НИИ–9. — Сост.), возглавляемой А.А. Бочваром, меня, как автора технологии вакуумной установки (И.В. Курчатов назвал её „сказочным изобретением“, „чудо-вакуумной установкой горячего формования“; она предназначалась для изготовления полусфер плутониевого заряда первой атомной бомбы. — А.С., Сост.) и оператора, А.П. Завенягин приказом назначил начальником группы по „обработке металла давлением“. <…> Мне, как начальнику группы, А.П. Завенягин сказал, что я несу полную ответственность за жизнь людей и за качество взрывного изделия. Легко ему было это говорить!

Ведь рисковать жизнью действительно приходилось, и „не только своей, но и всех семерых членов группы, которых пришлось располагать недалеко от пресса. Если бы при проведении работы произошёл нейтронный всплеск, то первым бы погиб я, оператор, и могли бы сильно пострадать сотрудники, стоящие рядом со мной

Теперь — обточка. Операция не только очень ответственная, но и трудоёмкая, требующая большого внимания, осторожности и смекалки.

Пожалуй, единственная фотография Завенягина в форме заместителя наркома внутренних дел СССР (вероятно, 1943-1944 годы)
Пожалуй, единственная фотография Завенягина в форме заместителя наркома внутренних дел СССР (вероятно, 1943–1944 годы)
Во время обточки плутониевых полусфер возникла драматическая ситуация, которая описана в некоторых воспоминаниях. Жаль, сами участники происшедшего не оставили свидетельств, а потому при передаче, пересказе случившегося кое-какие обстоятельства излагаются по-разному. Но то, что связано с Завенягиным, не варьирует, а значит, доподлинно.

Н.И. Иванов: „Пойдо (М.С. Пойдо, инженер-механик. — Сост.). рассказывал мне, как это было. Отштампованная заготовка из плутония вышла очень точной по сферичности. Ну, прямо как на чертеже. Осталось торцанутъ и выбрать внутреннюю полусферу.

Перед тем как установить „полушар“ на станке, Пойдо и Александр Иванович Антонов, токарь высшей квалификации, произвели замеры и расчёты. Они показали: ось детали нужно немного наклонить и только после этого обрабатывать торец.

(При обточке полусфер был установлен порядок: после каждого прохода резца М.С. Пойдо рассчитывал размеры заготовки, и только после этого делался следующий проход резца.)

Завенягин стоял у станка, а когда Пойдо (взялся сам!) начал обточку, обратил внимание: резец „берёт“ не по всей поверхности.

И нервы, похоже, сдали. Он приказал остановить станок и потребовал объяснений. Видимо, в резкой, жёсткой форме. Михаил Степанович не стал повторять мне сказанное, но чувствовалось: даже его, человека выдержанного, спокойного, слова Завенягина сильно задели. Конечно, ситуация была из ряда вон: как показалось А.П., ответственнейшее изделие запарывают. У него на глазах!

Пойдо и Антонов заверили, что всё правильно. Как могли, растолковали причину своих действий. Тем не менее деталь сняли, проверили, установили снова — так же, как рассчитали Пойдо с Антоновым. А.П. признал, что был неправ.

После обточки деталь точно соответствовала чертежу, и все успокоились“.

А.Г. Самойлов: „А.П. Завенягин вдруг решил, что изделие по сферичности запорото, и весь свой гнев обрушил на М.С. Пойдо, который выслушал эти обвинения молча, не сказав в свою защиту ни единого слова. После ухода А.П. Завенягина Михаил Степанович мужественно продолжал вести обработку изделия до конца и сделал его с большой точностью на примитивном оборудовании. Несколько раз после этого я просил Андрея Анатольевича Бочвара обратиться к А.П. Завенягину, чтобы он как-то смягчил этот инцидент, но, к сожалению, разговор А.А. Бочвара с А.П. Завенягиным не состоялся. По-видимому, тогда А.П. Завенягину можно было сделать скидку на напряжённость обстановки. Огромная ответственность, независимо от занимаемого положения, лежала на каждом из нас. Случай с М.С. Пойдо мог привести к двойной трагедии, т. к. без М.С. Пойдо мы наверняка бы запороли изделие

А резервного плутония не было, и в случае брака срок испытания бомбы пришлось бы сильно сдвинуть.

Как известно, первая атомная бомба создавалась в КБ–11.

14 декабря 1945 года Спецкомитет при СНК СССР принял предложение Б.Л. Ванникова, А.П. Завенягина, И.В. Курчатова, Ю.Б. Харитона, А.И. Алиханова об организации КБ–5 (первоначальное наименование будущего КБ–11. — Сост.). и поручил группе исполнителей, включая А.П. Завенягина, предварительно определить, где оно могло бы разместиться.

В январе 1946 года Курчатов, Кикоин, Ванников, Первухин и Завенягин представили И.В. Сталину доклад о состоянии работ по получению и использованию атомной энергии, где, в частности, сказано: „Учитывая особую секретность работ, решено организовать для конструирования атомной бомбы специальное конструкторское бюро с необходимыми лабораториями и экспериментальными мастерскими в удалённом, изолированном месте.

Для размещения этого бюро намечен бывший завод производства боеприпасов (№ 550) в Мордовской АССР в бывшем Саровском монастыре (в 75 км от ж.-д. станции Шатки юго-восточнее г. Арзамаса), окружённом лесными заповедниками, что позволит организовать надёжную изоляцию работ“.

К 16 марта 1946 года проблема получила всестороннюю оценку, и Спецкомитет принял окончательное решение, возложив на Первое Главное управление (Б.Л. Ванникова) „проведение всех мероприятий, связанных с развёртыванием работ КБ–11, и материально-техническое обеспечение всех работ КБ–11…“.

Тогда же принято предложение комиссии (в неё входил и А.П.) о размещении КБ–11 на базе завода № 550 Наркомсельхозмаша и прилегающей к нему территории (будущий Арзамас-16. — Сост.). Место для научно-производственного комплекса выбрали, руководствуясь сталинским условием: „В уединённом месте, вдали от больших трасс и дорог, не далее 400 километров от Москвы“.

Официальной датой создания нового „атомного“ центра считается 9 апреля 1946 года (Постановление СМ СССР № 805–327 сс). Совмин утвердил руководство бюро и его дислокацию.

13 апреля 1946 года Спецкомитет дал задание Б.Л. Ванникову, М.Г. Первухину, И.В. Курчатову и А.П. Завенягину совместно с П.М. Зерновым и Ю.Б. Харитоном оперативно, за пять дней:

Постановление правительства „О плане развёртывания работ КБ–11 при Лаборатории № 2 АН СССР“ (№ 1286–525 сс) было принято 21 июня 1946 года. Главная задача — создать „Реактивный двигатель С“ (сокращённо — РДС) в двух вариантах — плутониевом, с использованием сферического обжатия, и урановом-235, с пушечным сближением. Установлены и сроки предъявки к государственным испытаниям: плутониевого образца — к 1 января 1948 года, уранового — к 1 июня 1948 года.

Совмин „отписал“ СМР по КБ–11 Министерству внутренних дел СССР. Конкретным подрядчиком определено Стройуправление № 880 Главпромстроя МВД. Работы первой очереди предстояло выполнить к 1 октября 1946 года, второй (полный объём) — к 1 мая 1947 года. Предусмотрено всё, вплоть до увеличенных окладов и спецпитания.

Впоследствии вопросы КБ–11 рассматривались неоднократно: речь шла и о научно-технических, производственных заданиях, и, увы, о переносе сроков строительства. Совмин объективно признавал (Постановление № 234–98 сс/оп от 8 февраля 1948 года), что намеченное не выполнено в связи с „новизной и непредвиденными научными и техническими трудностями создания РДС и отчасти с задержкой Конструкторским бюро подбора кадров, развёртывания работ и задержкой строительства для КБ–11 необходимых зданий и сооружений“.

При участии А.П. Завенягина принимаются решения укрепить КБ–11 руководящими конструкторскими кадрами, построить „местный“ сборочный завод (10 июня 1948 года вышли соответствующие постановления правительства).

В начале 1949-го научно-конструкторский сектор КБ–11 посетила высокая комиссия во главе с Б.Л. Ванниковым и А.П. Завенягиным…

Е.В. Вагин: „В нашем здании 19бис в одной из комнат на столах была размещена упрощённая схема автоматики и системы инициирования. Состояла она из аккумулятора, от которого работал умформер, питающий высоковольтный источник питания (ВИП), собранный по двухплечевой схеме умножения напряжения. ВИП выдавал высокое напряжение на конденсаторы блока зажигания (БЗ). К жгутам БЗ подключались розетки, в пробки которых были вставлены, неснаряжённые корпуса КД.

При замыкании цепи исполнительным высоковольтным реле БЗ выдавал на электроды КД импульс напряжения, и между электродами проскакивала искра. Пояснения по схеме автоматики давал Сергей Сергеевич Чугунов, по системе инициирования — В.С. Комельков. Тут же присутствовали Харитон Ю.Б., Детнёв В.И., Алфёров В.И. и др.

Во время демонстрации случился такой казус. Для большей наглядности с ВИП была снята крышка, а после срабатывания исполнительного реле на конденсаторах остаётся напряжение. Завенягин, о чём-то спрашивая, притронулся пальцем к конденсатору, естественно, электрический разряд заставил его отдернуть руку. Стоявший сзади Ванников воскликнул: „Слушай, Авраамий Павлович, у тебя из задницы искры летят!“ Все засмеялись, разряжая создавшуюся напряжённую обстановку“.

В.И. Жучихин: „Нашу лабораторию в КБ–11 каждый месяц посещала комиссия во главе с Курчатовым. С ним приезжал и Завенягин. Из посетителей он докучал меньше всех. Никаких вопросов. Молча наблюдает…

Близко мы познакомились двумя годами позже, в 49-м, когда мы приехали на „двойку“ (Семипалатинский полигон). Я был ответственным за систему управления подрывом, и мы проверяли её несчётное количество раз.

И вот однажды во время испытаний ко мне пришёл А.П. Наблюдал за работой. Не встревал, ни вопроса, ни замечания. Стал выяснять и расспрашивать только после того, как мы закончили. Его в основном интересовали вопросы надёжности срабатывания. Я отвечал как можно подробнее.

Позднее, на сборке заряда и на всех генеральных репетициях, Завенягин присутствовал обязательно.

Я знал, что А.П. — представитель Берии, что был начальником лагеря в Норильске*. Поэтому, как человек опытный, поначалу боялся его. Но не в пример начальнику режимного управления П.Я. Мешику, тоже генерал-лейтенанту, от Завенягина не то что грубого слова — повышенного тона никто не слышал. И он часто всех за дело благодарил. Однажды при мне осадил Мешика: „Хватит! Уходи! Будь здоров!“ Этими словами он обычно ставил человека на место. А я проникся к нему уважением“.

* Приказом наркома внутренних дел № 840 от 8 апреля 1938 года А.П. Завенягин назначен начальником строительства Норильского комбината — см.: ГАРФ, ф. 9401, оп. 9, д. 817, л. 1230.
Приказом наркома внутренних дел № 427 от 29 марта 1941 года А.П. Завенягин освобождён от обязанностей начальника строительства Норильского комбината и лагеря НКВД — см.: ГАРФ, ф. 9401, оп. 9, д. 862, л. 1117.

Наконец 8 апреля 1949 года руководство КБ–11 информировало Л.П. Берию о решении всех теоретических, конструкторских и технических задач по РДС–1.

Время испытания первой бомбы стремительно приближалось…

Красноярск-26, 1950 год.
Красноярск-26, 1950 год.
…Вслед за первенцами „атомного проекта“ на свет появлялись новые заводы, комбинаты — дублёры действующих и пионеры новых технологий. Завод № 814 (Свердловск-45) освоил магнитное разделение изотопов урана; на Комбинате № 815 (Красноярск-26) построен самый мощный реактор для наработки оружейного плутония. Производство высокообогащённого урана и оружейного плутония было организовано и на Комбинате № 816 (Томск-7)

Эти и другие объекты рождались при деятельном участии А.П. Завенягина. Известно, что он — „соавтор“ вопроса о проектировании и подготовке к строительству заводов № 815 и 816, который был рассмотрен Спецкомитетом при СМ СССР 19 июня 1948 года. К тому же А.П. включён в группу, которой дано задание оперативно разработать и согласовать с И.В. Курчатовым „более детальные предложения и проект соответствующей записки на имя товарища Сталина“.

Позднее, после того как 6 декабря 1948 года Спецкомитет вновь занялся строительством завода № 816, А.П. — в числе тех, кому поручено уточнить всё, что касается данного вопроса, проверить расчёты, положенные в основу предложений о мощности нового завода, типе технологических машин, оценить площадки под строительство, объёмы капиталовложений, материалов и оборудования…

30 декабря 1948 года строительство завода № 816 опять в повестке дня заседания Спецкомитета. Обоснование его необходимости, проектной мощности, сроков сооружения… Фамилия Завенягина — тут же.

К сожалению, рассказать подробно возможности нет: документы не рассекречены, а знавших А.П. и ныне здравствующих уже не найти.

Или, если повезёт. Как со строителем Комбината № 815 В.К. Машером.

Сначала напомним: место для подземной части горно-химического комбината выбрано там, где Атамановский кряж — это северные отроги Саянских гор — вплотную подходит к Енисею. Здесь речное русло зажато между высокими скалистыми берегами („Прижим“).

Строительство комбината и города Железногорска было поручено Управлению строительства железных рудников Главпромстроя МВД СССР (ныне — СПАО „Сибхимстрой“). Дирекция будущего предприятия условно именовалась „Восточная контора“.

Завенягина интересовали и проектирование, и горные работы, а также дороги, ЛЭП, временные сооружения… А.П. неоднократно внушал — всё должно быть капитально, добротно и комплексно. Дороги, например, только с асфальтобетонным и бетонным покрытием…

В.К. Машер: „В 1951 году А.П. вновь прибыл на стройку, чтобы форсировать горные работы. Собрал всех руководителей, перед каждым поставил задачу. Коротко, властно…

Нам — я тогда работал главным инженером строительного района — было поручено обустроить так называемую полку: уступ в горе длиною километра полтора, в откосе, метров 50–60 над уровнем Енисея. Горняки её сделали, но — узкую, машинам не разъехаться, надо было расширить.

Кроме того, построить компрессорную, водозаборные сооружения и траншеи для сброса воды из ущелья в Енисей.

Организовали мы отдельный участок, и А.П. ежедневно проводил оперативки… Чувствовалось, обсуждая с нами конкретные вопросы, он как бы на время делается не начальником, который может запросто решить судьбу человека („Освободить его…“), а инженером, хорошо понимающим наши трудности.

По ходу дела нужно было построить маленькую котельную, два котелочка, которые должны были давать тепло для калориферов на портале тоннеля, прорубавшегося в горе.

Проект оказался таковым, что зданьице котельной попало на насыпные грунты. А сдвинуть его, как я предложил, ближе к порталу не получилось — возражали горняки: им нужно было место разместить оборудование для проходки.

— Скажи, а эта котельная зиму простоит? — спросил у меня Завенягин.

— Простоит. А весной может развалиться.

Ну и поставь её. Дольше она не нужна будет.

Ну, мы предусмотрели кое-какие меры, чтобы избежать неприятностей. И хотя весной в шлакобетонных стенах появились трещины, это уже не имело значения — котельная свою задачу выполнила.

Но некоторое время она ещё стояла — до инвентаризации (в конце года): если разобрать, докажи потом, что была. И надо же! Нашлись чиновники, притом высокого ранга, которые спрашивали: „Как же вы построили на таких грунтах? А вы знали, что она развалится?“ Они не могли понять то, что для Завенягина было простым, реальным взглядом на вещи“.

С норильским адресом

Какая-то необычайная фотография: мощный бетонный фундамент, полуразрушенная труба… Это тоже атомный проект?

— Как ни странно. По прихоти судьбы его участником стал и Норильский комбинат.

— И какую же „бомбу“ здесь делали?

— Ну, не бомбу, конечно, — тяжёлую воду для нового типа реактора. А на фотографии — всё, что осталось от некогда секретного сооружения, прозванного „макаронкой“: каскада высоченных колонн и внушительных испарителей.

 

Нередко высказывается версия, что Завенягин прибегнул к Норильску, как к палочке-выручалочке, когда возникла конфликтная ситуация между ним и М.Г. Первухиным, министром химической промышленности (и одновременно зампредом Совмина СССР). Однако это только часть „сценария“, разыгранного с производством так называемой тяжёлой воды (соединение кислорода с тяжёлым водородом).

Но сначала коротко о том, почему в ней возникла необходимость. Оказывается, реактор с тяжёлой водой, которая, как и графит, служит замедлителем нейтронов в „котле“, „проще [„котла уран-графит“] по конструкции и требует в 10 раз меньших количеств металлического урана…“ [И.В. Курчатов; цит. по 149]. Официальная информация разъясняет:

„[Котлы с уран-тяжёлой водой] требуют для единовременной закладки тяжёлой воды… — 15–20 тонн, урана 8–10 тонн. Котёл уран с тяжёлой водой работает более интенсивно, чем уран-графитовый котёл, и поэтому более сложный в теплотехническом отношении. <…> Получить тяжёлую воду в больших количествах значительно труднее, чем получить уран из руды.

…Чтобы получить тяжёлую воду с концентрацией 99,5 % из обычной воды, необходимо воду обогатить примерно в 6000 раз. Поэтому установки для получения тяжёлой воды из обычной воды или другого сырья, содержащего водород, являются весьма сложными и громоздкими, потребляющими большое количество энергии“ (нужны специальные трансформаторы на 930 тыс. кВт — почти годовая потребность всего народного хозяйства).

Попробуем реконструировать последовательность основных событий и содержание самого процесса.

Один из первых документов, касающихся производства тяжёлой воды, — решение Спецкомитета при ГОКО от 31 августа 1945 года: принят соответствующий проект Постановления ГОКО (само Постановление датировано 4 сентября 1945 года, № 9967 сс/оп), а Техническому совету поручено „тщательно обсудить вопрос о других методах получения продукта 180 и свои предложения о наиболее рациональных способах производства указанного продукта, а также о мерах привлечения к разработке этого вопроса научных учреждений, отдельных учёных и других специалистов внести на обсуждение Специального комитета; …рассмотреть вопрос о плане развития в течение 2–3 лет мощностей по производству продукта 180, о сооружении необходимых для этого энергетических и промышленных установок и дислокации их и свои предложения внести на обсуждение Специального комитета“.

14 ноября 1945 года Спецкомитет обсуждает проект очередного постановления СНК „О производстве продукта 180“, подготовленный при участии А.П. Завенягина. Ему же (в группе исполнителей) поручено разработать и представить на рассмотрение СНК мероприятия по материально-техническому обеспечению строительства и выпуску оборудования для цехов электролиза.

На том же заседании речь шла об увеличении производства тяжёлой воды на Чирчикском электрохимическом комбинате Наркомхимпрома. А.П. Завенягин — среди авторов проекта правительственной директивы.

А.М. Розен: „…в 1945 году [я был участником разработки проектного задания] завода для получения D2O методом ректификации жидкого аммиака. В Минхимпроме [эту тему] курировали министр М.Г. Первухин и его заместитель А.Г. Касаткин, известный специалист по процессам и аппаратам химической технологии. В конце года к нам присоединился приглашённый из ГДР инженер В.К. Байерль (работавший ранее в известной фирме „Бамаг“).

[Дело продвигалось] крайне медленно. В значительной мере это было связано с особенностями личности директора (ГИАП. — Сост.). Ни один организационный вопрос он решить не мог: „Надо подумать, посоветоваться с товарищами“ — и вопрос откладывался в долгий ящик.

[Такой темп] совершенно не устраивал А.П. Завенягина. В конце 1945 года он созвал (в ПГУ) совещание, посвящённое этому вопросу, и принял решение о переносе работы в [НИИ–9] и о подготовке постановления правительства по данному вопросу. На этом заседании я познакомился с худенькой энергичной женщиной — С.М. Карпачёвой…“.

17 января 1946 года Л.П. Берия, Г.М. Маленков и Н.А. Вознесенский препроводили И.В. Сталину доклад И.В. Курчатова, И.К. Кикоина, Б.Л. Ванникова, М.Г. Первухина и А.П. Завенягина о состоянии работ по получению и использованию атомной энергии. Один из разделов доклада — „Производство тяжёлой воды (для „котла уран — тяжёлая вода“)“.

Поименованные руководители „атомного проекта“ информировали: „Большие трудности встречает производство необходимых запасов (13–20 тонн) тяжёлой воды. <…> Для создания мощности в 20 тонн тяжёлой воды в год требуется в течение 1946 г. — первой половины 1948 г. построить ряд заводов, расширить мощности электростанций, изготовить в СССР или закупить за границей большое количество сложного оборудования. <…> Общая стоимость оборудования и строительства электролизных заводов и связанного с ним расширения электростанций составит около 1 миллиарда рублей.

Несмотря на сложность и дороговизну электролитического способа, является необходимым приступить к строительству заводов, [где будут получать необходимое количество] тяжёлой воды по этому методу, проводя параллельно интенсивные изыскания других, более простых и дешёвых способов. <…>

Научно-техническим и Инженерно-техническим советами при Специальном комитете разработаны мероприятия, предусматривающие:

1. Строительство 11 цехов производства тяжёлой воды общей мощностью в 21,3 тонны в год электролитическим методом, в том числе: <…>

в Норильске — 2,2 тонны в год. <…>

Такое размещение взято исходя из необходимости рассредоточить производство тяжёлой воды и возможности использования свободных мощностей электростанций…“.

Но этого оказалось мало. И 19 февраля 1946 года Спецкомитет при СНК СССР поручил Научно-техническому и Инженерно-техническому советам ещё раз рассмотреть план производства гидроксилина (тяжёлой воды. — Сост.). и в недельный срок представить свои предложения, с учётом состоявшегося обмена мнениями, Специальному комитету.

Первухину (созыв), Крутикову, Борисову, Завенягину и Кравченко дано задание в тот же срок конкретизировать вопрос о посылке в западную зону Германии группы специалистов для закупки и вывоза необходимого для электролизных цехов оборудования (в особенности ртутных выпрямителей и трансформаторов).

7 марта 1946 года А.П. Завенягин, А.Г. Касаткин, М. Фольмер, В.К. Байерль и Г. Рихтер направили Л.П. Берии письмо „О производстве тяжёлой воды методом изотопного обмена аммиака с водой с последующей дистилляцией аммиака“. Зампреду СНК СССР сообщалось: разработан более эффективный способ получения тяжёлой воды, чем тот, что ранее предложен в Германии профессором Гартеком и доктором Байерлем. Изложение сути новой технологии заканчивается выводом: „Получение тяжёлой воды из аммиака будет одним из наиболее дешёвых методов“. Одновременно предлагалось: завершить исследования, разработать проект заводской установки и построить её на Сталиногорском азотно-туковом заводе Наркомхимпрома, поручив её строительство и монтаж НКВД и Наркомхимпрому.

К письму авторы приложили проект постановления СНК СССР. Оно было принято уже 18 марта. В совершенно секретном документе № 618–254 „О мероприятиях по разработке нового метода производства гидроксилина“ сказано:

„В целях проверки в промышленном масштабе предложенного проф. Фольмером и д-ром Байерлем метода…

1. Обязать Первое Главное управление при СНК СССР (т. Завенягина) в декадный срок закончить организацию при НИИ–9 Лаборатории № 10 (под руководством проф. Фольмера) и обеспечить выполнение в ней к 15 мая необходимых исследований по получению гидроксилина.

2. Обязать Первое Главное управление при СНК СССР (т. Завенягина) и Наркомхимпром (т. Касаткина) организовать при НИИ–9 Особое конструкторское бюро ОКБ–10 во главе с д-ром Байерлем с привлечением инженеров ГИАП и НИИ–9.

Возложить на ОКБ–10 техническое проектирование установки по производству гидроксилина. <…>

3. Возложить строительство и монтаж установки по производству гидроксилина на Сталиногорском азотно-туковом заводе на НКВД СССР (т. Круглова). <…>

9. Разрешить начальнику 9-го Управления НКВД СССР (т. Завенягину) израсходовать на премирование работников, занятых на исследовательских и проектных работах по методу проф. Фольмера и д-ра Байерля, 100 тыс. руб.

10. Обязать Наркомторг СССР (т. Любимова) выделить во II кв. 1946 г. НКВД СССР (т. Завенягину) на 50 тыс. руб. промтоваров для премирования работников, занятых на исследовательских и проектных работах“.

С.М. Карпачёва: „Авраамий Павлович, зная, что я владею немецким, направил меня на беседу в Опалиху, где в госпитале временно устроили немцев. Он поручил мне переговорить с профессором М. Фольмером, который предложил для производства тяжёлой воды экономичную и энергосберегающую схему, выгодно отличавшуюся от существующих в Норвегии и у нас. <…>

Дня через три после моего доклада Завенягину [состоялось совещание в его кабинете на Лубянке]. <…> На заседании было подготовлено решение правительства о строительстве установки по… схеме [разработанной в ГИАПе и схожей с фольмеровской] и создании специальной лаборатории во ВНИИНМ, куда переводились вместе с А.М. Розеном несколько рядовых сотрудников из ГИАПа“.

(В записанных Н. Курносовым воспоминаниях С.М. Карпачёвой приводятся подробности: „Меня назначили начальником экспериментальной лаборатории, которая находилась неподалеку от Курчатовского института, на Октябрьском поле. М. Фольмер стал научным руководителем проекта. Жили немцы в санатории „Озеры“ под Одинцовом, и возили их на работу на институтской машине. Потом Берия заявил, что все эти физики-химики — немецкие шпионы, и велел запереть их на охраняемой территории нашего предприятия. Фольмеру дали коттедж, а остальным выделили двухэтажный дом. Правда, в доме этом была охрана, без которой немцы не могли куда-нибудь выйти. Платили им очень большие, по сравнению с нами, деньги, причём половину зарплаты переводили на валютные счета в Германию“).

А.М. Розен: „…я был назначен… заместителем [Карпачёвой] и главным технологом ОКБ, специально созданного [при НИИ–9] для разработки проекта завода по производству D2O. <…>

К сожалению, в преамбуле постановления правительства был сделан упор на разработки немецких специалистов и лишь бегло упомянуты, советские. Это вызвало конфликт между А.П. Завенягиным и М.Г. Первухиным, конфликт, имевший для нас, как потом оказалось, далеко идущие последствия. Но тогда мы ещё этого не понимали и радовались, что работа наконец пошла. <…>

ОКБ срочно укомплектовали сотрудниками. Была создана и лаборатория, которой руководил выдающийся немецкий учёный проф. Фольмер… принимал участие в работе талантливый физик д-р Г. Рихтер. Фольмер быстро провёл экспериментальное исследование — [очень важное для определения параметров] всей огромной установки… Пошли и проектные работы. <…> Этому способствовал решительный характер директора В.Б. Шевченко. Возникавшие вопросы незамедлительно решились. Технический проект завода был выполнен в 1947 г. Согласно проекту основной частью установки был уникальный каскад из пяти колонн высотой около 100 м каждая и диаметром 4,7; 1,7; 0,8; 0,3; 0,3 м, установленных на постаменте и окружённых 12 испарителями диаметром 3,2 м, высотой 6 м. (Производительность по D2O — 8 тонн в год. — Сост.). <…> Весь процесс был полностью автоматизирован. Управление вели с центрального щита“.

4 апреля 1946 года СМ СССР принял очередное постановление по тяжёлой воде (№ 739–293 сс) — „О производстве гидроксилина“, где среди исполнителей поименовано и МВД:

„ 3. Установить следующие сроки ввода в действие цехов „Г“ и возложить ответственность за обеспечение выполнения этих сроков: <…>

ж) на Норильском комбинате Министерства внутренних дел СССР (под личную ответственность министра т. Круглова и директора комбината т. Панюкова) цех „Г“ мощностью 2,2 т в год, с вводом в действие на полную мощность во II кв. 1948 г.„.

Среди семи упомянутых в постановлении цехов норильский занял (вместе с тем, что предполагалось построить на Днепродзержинском азотно-туковом заводе Минхимпрома) вторую строчку, уступив только чирчикским электрохимикам. Комбинат стал ответственным и за генеральное проектирование своего цеха „Г“.

Ряд заданий получил лично Завенягин:

„7. Обязать Министерство внутренних дел СССР (тт. Завенягина и Захарова) обеспечить бесперебойную подачу электроэнергии для выполнения плана по цеху „Г“ на Норильском комбинате от ТЭЦ комбината в размере 72 тыс. кВт со II кв. 1948 г. <…>

9. Установить следующий порядок строительства и монтажа цехов „Г“, преобразовательных подстанций и проведения всех мероприятий, связанных с переработкой отходящего газа:

10. Обязать Первое Главное управление при Совете Министров СССР (т. Ванникова), Министерство внутренних дел СССР (т. Завенягина), Министерство химической промышленности (т. Первухина), Министерство цветной металлургии (т. Ломако) и Министерство по строительству предприятий тяжёлой индустрии (т. Юдина) в декадный срок разработать и представить на рассмотрение и утверждение Совета Министров СССР мероприятия по строительству и монтажу предусмотренных настоящим Постановлением цехов „Г“. <…>

12. Обязать Первое Главное управление при Совете Министров СССР (т. Ванникова), Министерство химической промышленности (т. Первухина), Министерство электростанций (т. Жимерина), Министерство цветной металлургии (т. Ломако), Министерство внутренних дел СССР (т. Завенягина), Министерство по строительству предприятий тяжёлой индустрии (т. Юдина) в месячный срок разработать и представить на рассмотрение и утверждение Совета Министров СССР согласованные предложения по проведению всех мероприятий, связанных с электроснабжением цехов „Г“, предусмотренных настоящим Постановлением, в том числе: <…>

19. Поручить тт. Первухину (созыв), Борисову, Завенягину и Жимерину в месячный срок решить вопрос о возможности строительства цеха „Г“ в г. Ленинграде… .

С.М. Карпачёва: „Лабораторию, где Фольмер должен был стать научным руководителем, а я — начальником, организовали во ВНИИНМ. <…> [С нами должно было сотрудничать ОКБ–10 и одна из „шарашек“, где предстояло разработать проектное задание и конструкцию установки тяжёлой воды…]

[Но дело у „конструкторов“ шло плохо, и] через несколько месяцев… Завенягин объединил ОКБ–10 с лабораторией Фольмера и поручил мне найти организацию, специализирующуюся на выполнении [довольно сложных] конструкций, и договориться с ней. <…> Всё это потребовало серьёзной организации работы, захватившей меня, Розена А.М., перешедшего из ГИАПа моим заместителем, и Байерля В.К. (бывшего директора немецкой фирмы „Бамаг“. — С.К.). <…> Лабораторные исследования были закончены в течение года…“.

А.М. Розен: „Вторым постановлением правительства было определено место строительства. Первоначально предполагалось строить завод в Новомосковске, на азотнотуковом комбинате Минхимпрома, где имелся большой опыт работы с жидким аммиаком и всегда можно было пополнить его запасы. Но конфликт т. Завенягина с т. Первухиным привёл к отказу Минхимпрома от строительства нашего завода в Новомосковске (ГИАПу было поручено разработать для него конкурирующий вариант), и местом строительства был выбран Норильск“.

Как это ни покажется странным, натянутые личные отношения порой мешали реализации важных правительственных решений даже в такой сфере, как „атомная“.

С.М. Карпачёва рассказывала, что следствием размолвки между А.П. Завенягиным и М.Г. Первухиным стал отказ Минхимпрома организовать соответствующие работы не только в Новомосковске, но и на других комбинатах.

Истинная причина, видимо, не в конкурирующих проектах: ответственным за выполнение всей программы назначался А.П. Завенягин, т. е. МВД, а Минхимпрому отведена роль подчиняющегося исполнителя.

Ситуация, о которой идёт речь, описана в литературе, но по какой-то причине не строго по первоисточнику, отчего утратились некоторые важные детали и эмоциональная окраска. А если цитировать рукопись Сусанны Михайловны, то…

„Дело дошло до скандала в Научно-техническом совете ПГУ, на котором в присутствии приглашённых (меня и Розена) А.П. Завенягин и М.Г. Первухин стали спорить между собой в таких „непарламентских“ тонах, что мне очень хотелось убежать или хотя бы не слышать этот спор, [который] ничем не закончился…

Через несколько месяцев я, вернувшись из отпуска, позвонила А.П. Завенягину, чтобы узнать, [на чём же в конце концов остановились]. Сначала на мой вопрос я услышала смех, затем он сказал:

— Вы будете в ужасе, пришлось решиться на строительство в Норильске!

Действительно, я обомлела от этого заявления.

— Но ведь там нет аммиака, там очень дороги будут и доставка оборудования, и эксплуатация! Мы же прогорим, Авраамий Павлович! — вопила я в трубку.

— Выхода не было, — сказал А.П. — Минхимпром заблокировал свои заводы от нас. Но мы выкарабкаемся, не впадайте в панику. Аммиак нужно завезти один раз — на пуск, потом только пополнять потери, которые будут невелики — ведь установка герметична. А на эксплуатации мы выиграем за счёт расхода электроэнергии. А самое главное — здесь никто нам мешать не будет. <…>

К сожалению, А.П. ошибался: препятствий в Норильске и Москве оказалось очень много. Но никто не мог предполагать, сколько строительство и пуск установки потребует сил и расхода нервной энергии! И сколько препятствий было организовано в самом МВД!“.

15 августа появился отчёт „О состоянии работ по проблеме использования атомной энергии за 1945 г. и 7 месяцев 1946 г.“. В разделе „О состоянии работ по производству тяжёлой воды“ дан обстоятельный анализ сложившейся ситуации.

Обратим внимание на близкое к Завенягину и непосредственно касающееся Норильского комбината. В числе НИИ и других организаций, работающих над проблемой, названа „девятка“ Первого Главного управления при Совмине СССР (с участием группы немецких специалистов). Норильский комбинат — в числе семи предприятий, где намечено производство тяжёлой воды (Постановление СМ СССР № 737–293 сс от 4 апреля 1946 года), указана потребная электрическая мощность — 84 тыс. кВт, стоимость работ по основным объектам, включая оборудование, — 79 млн рублей. Но — „работа по строительству (его, напомним, должен вести сам комбинат. — Сост.). ещё не начата“.

А.М. Розен: „Сам по себе Норильский комбинат, несмотря на сложные климатические условия, был бы хорошим местом для строительства такого завода (благо имелось достаточно холодной воды, нужной для охлаждения конденсата), если бы не обстоятельства: завод попадал в подчинение НКВД, точнее, его 7-го спецотдела во главе с полковником М. Гагкаевым; завоз оборудования возможен только в летнюю навигацию.

Второе обстоятельство затянуло подготовку к монтажу и монтаж завода.

Но более важным было первое обстоятельство. Как известно, при решении любой задачи большое значение имеет человеческий фактор. Худший же „фактор“, чем М. Гагкаев, трудно себе представить. Бывший заместитель начальника Дальстроя НКВД, где он злоупотреблял неограниченной властью, он был чужд технике, не стремился организовать дружную работу, не терпел возражений и ценил только подхалимаж. И сотрудников подобрал подходящих — стопроцентных подхалимов, не мыслящих в технике и не интересующихся делом“.

А. П. Завенягин - начальник строительства Норильского горно-металлургического комбината, 1938 год.
А. П. Завенягин — начальник строительства Норильского горно-металлургического комбината, 1938 год.
В начале 1947 года вопрос о норильском цехе „Г“ был поставлен, что называется, ребром. Обсудив суть дела, Спецкомитет при СМ СССР (протокол № 32 от 18 февраля) решил не рассматривать, отложив до следующего заседания, представленный проект постановления СМ СССР „Об оказании помощи Норильскому комбинату по расширению ТЭЦ“ и поручить Научно-техническому совету Первого Главного управления при Совете Министров СССР (т. Первухину) ещё раз обсудить вопрос о целесообразности строительства цеха „Г“ в Норильске с учётом возможности восполнения запроектированного по Норильску плана производства гидроксилина за счёт практического осуществления новых методов получения гидроксилина или сооружения цеха „Г“ в другом, более выгодном месте и свои предложения внести в Специальный комитет“.

Можно представить, какие страсти бушевали в течение трёх недель, до следующего „сбора“. Какой удар по самолюбию выдержал А.П.!

Но 12 марта это осталось „за кадром“: Спецкомитет обсуждал проблемы оснащения цехов „Г“, не затрагивая конкретно тему Норильского комбината. И только гораздо позднее, 22 июля 1947 года, Спецкомитет принял-таки предложение Завенягина, Первухина и Борисова прекратить строительство цеха „Г“ на НК.

Видимо, А.П. вынужден был уступить. Обойтись без особого мнения. Скорее всего доводы, прежде всего М.Г. Первухина, перевесили. Не потому ли, что подвели сами исполнители?..

Но, казалось, исчерпавший себя сюжет 9 августа обрёл вторую жизнь.

Давайте вернёмся на заседание Спецкомитета 22 июля. Он поручил Ванникову, Малышеву, Завенягину, Курчатову, Борисову, Юдину и Жигалину „ещё раз рассмотреть внесённый тт. Завенягиным, Первухиным и Борисовым проект постановления Совета Министров СССР о строительстве установки № 476 (промышленная, по производству тяжёлой воды, сооружалась на Коломенском паровозостроительном заводе. — Сост.). и свои предложения в 5-дневный срок представить на обсуждение Специального комитета“.

Однако уже на следующем заседании Спецкомитета (9 августа) принят „представленный тт. Ванниковым, Малышевым, Завенягиным, Курчатовым, Борисовым, Юдиным проект постановления о строительстве промышленной установки № 476 по производству гидроксилина методом дистилляции аммиака с местом сооружения её в Норильске (предложение тт. Борисова и Завенягина)“. Завенягину (созыв), Борисову и Первухину поручено в 3-дневный срок внести в проект постановления Совмина СССР поправки, связанные с изменением места сооружения установки.

А 21 августа 1946 года Постановление СМ СССР (№ 2936–952 сс) было принято.

В 1947–1948 годах завершены стендовые испытания и…

А.М. Розен: „…если бы не постоянная помощь А.П. Завенягина, завод мы бы не пустили. <…>

В 1949–1952 гг. [он] был в основном смонтирован… В 1951 г. мы с С.М. Карпачёвой побывали в Норильске и убедились, что пуск не за горами“.

В.Ф. Калинин: „…вызывают к Завенягину.

— Ты летаешь самолётом? Лети в Норильск.

— Когда?

— А вот сейчас, ты успеешь ещё на самолёт.

Я как был, не заезжая домой, в ботинках и шляпе, полетел. В Красноярске утром меня встретили лётчики в меховых унтах. С ними на грузовом самолёте я полетел в Норильск. Чтобы я совсем не замёрз, меня завернули в ковры, которые, к счастью, были в самолёте. В Норильске меня встретил сам „князь Таймырский“ В.С. Зверев. Маленький паровозик на узкоколейке с двумя крошечными тёплыми вагонами: в одном из них — диван, в другом — самовар, коньяк. Хоть я и не пью, но здесь выпил и тут же заснул.

Зверев был единоличным руководителем и металлургического комбината, и города, где по распоряжению Завенягина монтировали завод по производству тяжёлой воды. А поскольку я занимался тяжёлой водой, то Завенягин меня и послал. Вопрос был технический. Надо было понять, почему не идёт технология.

Я как приехал в ботиночках и шляпе, так и прожил там всю зимнюю пору, месяцев 4–5. Правда, на улице я почти не бывал. Так как я был полномочным представителем Завенягина, ко мне относились с большим уважением, оперативно выполняли все мои поручения, подчинялись и прочее. Каждый день утром собирались: „Ну-ка, ребята, кто объяснит, что произошло у нас ночью?“ Того, что случалось ночью, не могла вообразить никакая фантазия. Но в конце концов всё, что нужно было, сделали.

Однажды Зверев сообщил мне, что группа заключённых слесарей (90 человек) благодаря хорошим отзывам об их работе освобождена и завтра на работу не выйдет, так как бывшие ЗК не имеют права работать на закрытых объектах. Я рассмеялся и сказал:

— Но они же работают, а если уйдут, то остановится весь монтаж!

— Есть выход: если они добровольно останутся заключёнными; конечно, мы будем им платить зарплату и отпустим с хорошими документами, когда монтаж закончится. Скажи им об этом, мне они могут не поверить.

После короткого совещания в дальнем углу цеха 50-летний бригадир слесарей сказал:

— Мы понимаем, мы согласны, мы — коммунисты“.

А.М. Розен: „Осенью 1952 г. начались пусковые работы, которые мне пришлось возглавить (в качестве научного руководителя и главного технолога завода) вместе с В.К. Байерлем — главным инженером ОКБ (С.М. Карпачёва заболела и в пусковых работах участия не принимала, что привело её к конфликту с А.П. Завенягиным).

Перед началом пуска у меня было свидание с А.П. Завенягиным в Красноярске. Дело в том, что наш представитель М.А. Полянов, наблюдавший за монтажом, сигнализировал, что главный инженер завода никуда не годится и к тому же пьяница. Директор В.П. Прохоров тоже никуда не годился. (Полянов показал нам толстую папку своей переписки, точнее, пикировки с заводом как доказательство неусыпной заботы об интересах института, и я по неопытности не понял, что это нечто другое.)

А.П. Завенягин меня выслушал, посоветовал ознакомиться на месте и затем позвонить ему. Приехав, убедился, что главный инженер — человек вполне толковый, но действительно неисправимый пьяница (первый день был ещё в норме, на второй — к нему уже нельзя было подойти, да и держался на ногах нетвёрдо). Пришлось его снять, на его место (увы, по моей рекомендации) назначили М.А. Полянова. [„Увы“ — потому, что] на новом месте работы он тут же начал писать мне докладные и конфликтовать“.

Запуск технологии сопровождался частыми неполадками, авариями. Их шаг за шагом устраняли. Кстати сказать, одну из сотрудниц, Риту Белозёрову, — она вела аналитический контроль осушки аммиака — прислал Завенягин из Челябинска.

А.М. Розен: „Большие [проблемы возникали при „настройке“] быстроходного компрессора Т3, ротор которого был выполнен из алюминиевого сплава. Теоретически это было прогрессивное решение… но практически ротор ломался при попадании любых мелких твёрдых частиц. Сетки не помогали“.

Если бы не „обстановка нервотрёпки, создаваемая Гагкаевым и гагкаевцами. После [каждого ЧП составляли длинные акты, писали письма в Москву, в которых сообщалось, что я (как и Байерль) — явный иностранный агент. К счастью, письма попадали к Завенягину, а он адресовал их „в дело“ (одно он мне показал не без некоторого веселья, а на вопрос, нельзя ли Гагкаева убрать, сказал: „Ты хочешь подменить отдел кадров НКВД? Зря!(Помехи со стороны гагкаевцев отпали позднее: его „службу“ сократил уже П.Ф. Ломако, а после XX съезда самого Гагкаева исключили из партии. — А.Р.) <…>

Большую помощь оказала замена директора: вместо В.П. Прохорова А.П. Завенягин прислал своего человека, Ф.Е. Бражникова, с которым мы дружно работали. <…> Время от времени на наш завод приезжали учёные с целью ознакомиться с положением и по возможности помочь. В частности, весной 1953 г. приезжал В.Б. Шевченко (незадолго до этого освобождённый от обязанностей директора НИИ–9). <…>

Весьма важную роль в развёртывании работ сыграло превращение молодых специалистов, работавших на заводе, в опытных инженеров, сплочение коллектива. С особенной теплотой вспоминаю ведущих технологов — начальников смен завода, управлявших процессом с центрального пульта (щита). Они превосходно понимали и технологию, и автоматику. Это — Катя Майорова, Циля Бобовникова, Муза Левкович, Нина Рязанова. Им помогали начальники смен КИП — Олег Трофимов, Петя Выродов, Юра Галкин и др. После смены директора комбината, когда новый директор т. Логинов знакомился с нашим заводом, они выступили с предложениями по укреплению инженерного руководства завода, и по их предложению молодой инженер О.В. Трофимов был назначен главным технологом, а затем и главным инженерам завода… Работа пошла дружнее. Но впереди было ещё несколько испытаний. <…>

Летом 1955 г. на установке был получен кондиционный продукт, о чём мы доложили А.П. Завенягину. Он выразил удовлетворение. Однако производительность завода была вдвое ниже проектной“. (Конструктивную доработку проводили на гидродинамическом стенде, созданном при поддержке А.П. Завенягина. — А. Р.)

В 1957 году завод достиг 85 % проектной мощности.

Норильская „макаронка“ выдавала продукцию 7 лет, но тяжёлая вода оказалась дорогой („из-за завышенных цен на пар высокого давления“), и её производство было остановлено.

Полигон

— Это карта Семипалатинского полигона?

— Да, он стал ядерной „Меккой“ для советских атомщиков.

— А Завенягин имел к нему отношение? Ведь там он мог подхватить запредельную дозу радиации…

 

Вопрос о строительстве специального полигона для испытания „готовых изделий“ (атомных зарядов. — Сост.), а также с целью „исследовать поражающее действие изделия на живой организм на примере различных подопытных животных“ был рассмотрен Спецкомитетом при СМ СССР 11 ноября 1946 года. А.П. Завенягин — один из авторов соответствующего проекта Постановления Совмина СССР (принято 14 ноября 1946 года, № 2493–1045 сс/оп). ПГУ поручено представить к 1 декабря 1946 года предложения о месте и сроках сооружения полигона, кандидатуре его начальника и мерах обеспечения строительства.

31 мая 1947 года Спецкомитет предварительно рассмотрел, а затем Совет Министров СССР принял постановление соорудить Горную станцию (так именовался спецполигон для испытания ядерного оружия. — Сост.). на площадке № 1 в районе р. Иртыш, в 170 км западнее г. Семипалатинска. А.П. Завенягин — среди тех, кто готовил правительственную директиву.

Тогда же, 31 мая и 19 июня, соответственно утверждается программа испытаний на объекте № 905 (Горная станция. — Сост.), представленная комиссией в составе Первухина, Завенягина, Курчатова, Семёнова, Харитона, Штеменко, Воронова, Вершинина, Воробьёва и ряда других.

За два года полигон полностью обустроили. Как вспоминает Б.В. Брохович, „Завенягин принимал в его строительстве активное участие: подчинённые ему воинские части построили все основные сооружения“.

Наконец — самый ответственный этап.

19 августа 1949 года Спецкомитет возложил на А.П. руководство доставкой заряда из плутония и нейтронных взрывателей из КБ–11 на Учебный полигон № 2. Завенягину поручено сопровождать „Груз № 1“ на всём пути следования, а также обеспечить его сохранность во время подготовки к испытанию.

А.А. Бриш: „…медленно ехали мы по узкоколейке — мы ведь везли заряд… С нами был плутониевый заряд, поэтому мы были так осторожны… Ехали Харитон, Завенягин… Кстати, ехали ночью… За несколько километров до „точки“ появился заместитель Берии, он присоединился к нам“.

21 августа А.П. Завенягин, И.В. Курчатов и Ю.Б. Харитон были уже на месте.

22 августа. Генеральная репетиция взрыва. В последний день с участием Завенягина исследован и плутониевый заряд.

23-е. Рассмотрен порядок работы КБ–11 по подготовке и собственно испытанию заряда РДС–1. Среди участников совещания и А.П.

В. Алфёров: „Вблизи стальной башни соорудили спецздание, в котором собиралась бомба, его назвали ДАФ — по первым буквам фамилии Духова, Алфёрова, Флёрова. Сборка была разбита на три этапа: I этап — сердцевина бомбы, этим занимался Духов, потом II этап — подключение автоматики и III этап — устройство инициирования. Происходила сборка так: Духов и два исполнителя всё делали своими руками — ради секретности больше никого не подпускали. При этом вёлся особый журнал, Харитон тщательно читал инструкцию, исполнитель делал всё буквально в соответствии с инструкцией, Харитон подходил посмотреть — так ли всё? — и снова читал инструкцию. Потом Харитон докладывал Курчатову, тот приходил и расписывался в том журнале, и всё продолжалось.

Такую процедуру придумал сам Курчатов: несмотря на всю его демократичность, он любил, чтобы ответственные моменты, фиксировались в писаных документах — „писдокументах“, как называл их он сам и его окружение.

При сборке двух полусфер были сделаны замеры штангенциркулем и сличение с чертежом. Тут вдруг обнаружилась та самая фаска, которую забыли внести в чертёж, сработало коварство „писдокумента“, Харитон побелел, однако Духов не растерялся и говорит: „Смотрите, в чертеже написано: острые края кромки притупить“. Но тут возник Завенягин: „Затупить, мол, это не фаску сделать, фаска — это когда 0,2 мм и больше“. Позвали Курчатова, тот не без юмора говорит Зельдовичу: „Яша, рассчитай — будет прорыв волны из-за фаски?“ Зельдович всё понял и пошёл „рассчитывать“. Через несколько минут приносит и показывает Курчатову совершенно чистый лист. Тот взглянул и даёт команду — продолжать сборку!“.

В.И. Жучихин: „В заключительных операциях (полигон, 1949 год. — Сост.) на всех участках работ всегда присутствовал А.П. Завенягин. Он внимательно всматривался в порядок производимых работ, всегда старался понять до конца суть дела, особенно каждого устройства, его надёжность. Причём свой интерес он проявлял не во время работы, а только после её завершения, перед подписанием акта о готовности. Получалось, что его дотошные вопросы, не мешали работе и в то же время заставляли людей осмыслить всё проделанное и не раз думать о том, всё ли сделано, так ли, как надо, не стоит ли чего-нибудь улучшить.

[Завенягин] являлся представителем ведомства Берии, но был прямой противоположностью генералу Мешику (П.Я. Мешик, начальник режимной службы по полигону. — Сост.). Исключительно доброжелательный, очень уравновешенный человек, с первых же слов разговора он сразу располагал людей к себе и создавал непринуждённую обстановку. Никогда не повышал голоса, а если собеседника нужно было „укоротить немедля“, то лишь изрекал короткую фразу: „На этом всё. Будь здоров!“ — означавшую „умолкни и уходи“. <…>

[Пока готовились к испытаниям], А.П. чуть было не травмировался. Для спускающейся клети (речь идёт о башне, на которой устанавливали „изделие“. — Сост.) сделали… яму порядка метра глубиной с четырьмя металлическими штырями-опорами для клети. Возле ямы, заложив руки за спину, долго прогуливался А.П. Ну и оступился… Повезло ещё: лишь слегка оцарапался“.

Сразу же поставили шлагбаум, чтобы такое не повторилось.

Е.И. Забабахин: „По-видимому, [Курчатову] мы были обязаны тем, что в сложнейшей обстановке первых испытаний не было ни серьёзных ЧП, ни заметных неувязок. Большую и хорошую роль в этом сыграли Зернов, Ванников, Малышев и Завенягин, но дела шли гладко не потому, что было чёткое разделение функций руководства — научного и административного (я думаю, этого ещё не было), а обеспечивалось это атмосферой деловитости и доброжелательства…“.

26-е. Поздний вечер.

Руководители КБ–11 представили И.В. Курчатову и А.П. Завенягину акты о готовности всех узлов „изделия 501“ к опыту, после чего было установлено его время — 29 августа, 8.00…

И.Н. Головин: „Работа идёт круглосуточно. Курчатов и Завенягин лично следят за всеми приготовлениями… Их обоих можно видеть то на месте будущего взрыва, то в помещениях сборки узлов бомбы, то в бетонированных блиндажах-лабораториях“.

В ночь на 29 августа Ю.Б. Харитон и Н.Л. Духов с помощниками в присутствии И.В. Курчатова, А.П. Завенягина, А.С. Александрова и П.М. Зернова установили поршень нейтронного инициатора в центральную часть изделия, где уже разместился плутониевый „шар Духова“.

3 часа ночи. Монтаж ядерного заряда окончен.

Спустя примерно час „изделие“ поднято на 30-метровую башню. Среди нескольких человек, завершавших там подготовку к взрыву, — А.П.

6 утра… Предпоследним башню покинул А.П. Следом — К.И. Щёлкин, опломбировавший вход.

В.И. Жучихин: „Капсюли вставлял Ломинский (Т.Н. Ломинский, нач. полигонов КБ–11. — Сост.), ему помогал Матвеев, Щёлкин читал инструкцию, Завенягин стоял в уголке, как контролёр-наблюдатель, ни во что не вмешиваясь. <…> Последняя операция — моя. Дальше пешком вниз по лестнице. Первыми — Ломинский и Матвеев, за ними — я. Затем спустился Завенягин. Спустился и смотрит вверх, а последним был Щёлкин. Для безопасности лестница была огорожена. Щёлкин зацепился за ограждение, и у него из кармана выпал фонарь. И вот фонарь летит сверху, а Завенягин смотрит и говорит: „Да что же там падает?“ И вдруг фонарь этот с грохотом падает около него…“.

Чертовщина какая-то.

…Машина уже ждёт. Поехали. На промежуточном пункте С.Н. Матвеев в присутствии А.П. Завенягина и К.И. Щёлкина включил разъём, соединив тем самым аппаратуру на башне с системой контроля и управления, установленной на командном пункте.

О той обстановке, которая царила на полигоне перед самым взрывом, написано много. Завенягин уже сделал своё дело и если и находился среди „главных испытателей“, то чувств своих ничем не выдавал. Хотя персональная ответственность „контролёра“, конечно, давила. И в случае неудачи вспомнили бы и его. Непременно.

Да и Л.П. Берия постарался „разрядить“ напряжение. В своём стиле, конечно: „…вдруг при общем молчании за десять минут до взрыва раздаётся голос Берии:

— А ничего у вас, Игорь Васильевич, не получится!

— Что вы, Лаврентий Павлович! Обязательно получится! — восклицает Курчатов и продолжает наблюдать, только шея его побагровела и лицо сделалось мрачно-сосредоточенным.

— Десять секунд…, пять секунд… три, две, одна, пуск!

Курчатов резко повернулся лицом к открытой двери. Небо уже померкло на фоне освещённых холмов и степи. Курчатов бросился вон из каземата, взбежал на земляной вал и с криком „Она!“ широко взмахнул руками, повторяя: „Она, она!“ — и просветление разлилось по его лицу.

Столб взрыва клубился и уходил в стратосферу. К командному пункту приближалась ударная волна, ясно видимая на траве. Курчатов бросился навстречу ей. За ним рванулся Флёров, схватил его за руку, насильно увлёк в каземат и закрыл дверь.

Председатель госкомиссии Л.П. Берия обнял Курчатова со словами:

— Было бы большое несчастье, если бы не вышло! Курчатов хорошо знал, какое было бы несчастье…“.

Реакция присутствующих на успех испытаний многократно описана. Однако среди тех, кто попал на страницы исторической хроники, А.П. Завенягина нет. Где и как он выражал (и выражал ли?) свои чувства, мы скорее всего не узнаем никогда.

Неясно также, был ли он среди тех, примерно 15 человек, во главе с Л.П. Берией, что находились на КП–1.

Но последнюю „точку“ поставил именно Завенягин: 4 сентября, спустя неделю, как прогремел тот взрыв, он доложил Берии: „Подписки о неразглашении сведений об испытании (атомной бомбы. — Сост.). отобраны от 2883 человек, в том числе от 713 непосредственно участвовавших в испытании работников КБ–11, полигона, научно-исследовательских организаций и руководящих органов, включая всех уполномоченных Совета Министров и учёных.

У остальных работников полигона в количестве 3013 человек отобрание подписок будет закончено в трёхдневный срок…“.

Такая вот проза… Уж не хотел ли, предположим, Берия сделать Завенягина потенциально ответственным за возможный, в будущем, промах — личный или кого-либо из числа имевших отношение к 29 августа…

И поэтому А.П. на какое-то время задержался… По крайней мере, среди пассажиров первого обратного рейса, 4 сентября, его, утверждает В.И. Жучихин, не было.

Есть, правда, свидетельства, что после взрыва у А.П. были и другие заботы.

И.К. Клименко: „В число подготовленных к опыту 364 животных входили как крупные (собаки, овцы), так и мелкие (кролики, белые крысы, морские свинки и белые мыши). В этом первом эксперименте строгого разделения животных по дальнейшим исследованиям после взрыва не проводилось, и по состоянию всех их после взрыва необходимо было сделать оценку воздействия поражающих факторов ядерного взрыва (воздушной ударной волны, светового излучения и радиации). Это обстоятельство сразу же после взрыва вызвало такие осложнения, которые очень затруднили дальнейшую работу.

Дело в том, что на отдельных биоточках открытого размещения, где животные в момент взрыва не погибли на месте от воздействия воздушной ударной волны (от 1000 м и далее), ударной волной были разрушены металлические клетки с мелкими животными, в частности с белыми мышами. Они разбежались по Опытному полю, и рабочие по уходу за животными, санитары вынуждены были отлавливать их и снова сажать в клетки. Облегчало работу то, что на фоне обгоревшей почвы белые мыши были хорошо видны. На каждой дистанции были известны только номера клеток, а персональная нумерация, как для крупных животных, на белых мышей не велась. В результате, когда поздно вечером 29 августа руководители испытаний (И.В. Курчатов, А.П. Завенягин и другие) пригласили начальника биологического сектора С.С. Жихарева с отчётом по воздействию взрыва на подопытных животных, получился довольно большой конфуз.

Рассматривая журнал с первыми итогами биологического воздействия взрыва, А.П. Завенягин обратил внимание, что на расстоянии 1250 м от центра Поля животных после взрыва оказалось больше, чем до взрыва. Он поставил под сомнение остальные результаты, но И.В. Курчатов, выслушав наши объяснения, понял, в чём дело, и оценил всё это с присущим ему чувством юмора“.

Б.М. Малютов: „Руководителем оставшихся работ по обобщению результатов испытания был оставлен товарищ Завенягин А.П.

В начале сентября 1949 года он вызвал меня к себе и высказал крайнее недовольство медлительностью работ по вскрытию подземных участков метро, находившихся… в районе эпицентра. На моё объяснение о том, что работам там мешает всё ещё крайне высокий уровень радиоактивности… со стороны товарища Завенягина последовало категорическое распоряжение: „Приказываю вскрыть все участки метро в недельный срок!“

На моё возражение, что это совершенно неосуществимо, последовало вторичное распоряжение в более грубой форме о вскрытии этих сооружений в недельный срок, на что я тоже в резкой форме ответил: „Давайте письменное распоряжение. Но имейте в виду, что я и на нём напишу, что выполнить данную работу в недельный срок невозможно, если не пренебрегать безопасностью людей“.

Ну, тут нервы у Завенягина А.П. сдали: он стал буквально кричать, что я недисциплинированный офицер, что он не понимает, почему мне доверили такую ответственную работу и чтобы я немедленно покинул его апартаменты.

После этого инцидента мы с В.И. Бабариным ещё раз направились в эпицентр, спустились в открытую шахту — она была отрыта за несколько дней всего на 10 метров, а предстояло отрыть ещё на 30 метров и ещё три штольни. Проверил, с какими предосторожностями приходится доставлять солдат к месту работы и отвозить обратно. Посоветовался ещё раз с Бабариным В.И. Мы оба пришли к выводу — раньше чем через месяц эту работу по вскрытию подземного сооружения выполнить нельзя“.

За первым взрывом последовали очередные. Сохранились некоторые свидетельства того, что иной раз происходило. И не без участия А.П. Завенягина.

А.И. Хованович: „Наступил 1951 год. Началась интенсивная подготовка к очередным испытаниям. <…> Перед самой генеральной репетицией прошёл какой-то нештатный импульс в автоматике. Немедленно И.В. Курчатов и А.П. Завенягин собрали основных исполнителей на Опытном поле. Курчатов в жёсткой форме потребовал неукоснительного исполнения инструкций и предупредил о строжайшей ответственности за малейшее их нарушение. Завенягин красноречиво молчал.

К счастью, больше никаких казусов при подготовке испытаний не произошло“.

В.И. Жучихин: „Одна из встреч с А.П. — в 51 году, на испытаниях второго варианта атомной бомбы. При той же закладке плутония, меньших размерах и весе она оказалась вдвое эффективнее РДС–1. Мы предлагали эту конструкцию ещё до испытания первой бомбы, обещали за полгода с ней управиться, но нам не разрешили. Обратились к Завенягину (разговор был в Сарове), но он тоже не согласился: о сроках уже доложено „хозяину“.

С.Л. Давыдов: „…в [1951] году подготовка испытания проходила совсем не гладко. Когда Опытное поле было подготовлено к генеральной репетиции, [один из её участников] неосторожно запустил всю киносъёмочную аппаратуру. [Попытались свалить вину на меня — дал ошибочную команду, но было высказано и] предположение о том, что запуск аппаратуры стал возможен из-за нарушения изоляции кабеля автоматики. <…> Репетицию отменили.

Я проверил сопротивление изоляции всех кабелей, подключённых к АП (программный аппарат. — Сост.). Обнаружил несколько нарушений изоляции.

Занятый проверкой кабелей, я не заметил, как к сооружению подъехали… А.П. Завенягин и мой начальник генерал-майор В.А. Болятко. <…> Завенягин приехал, по всей видимости, выяснить мою долю вины в происшествии и поинтересоваться моим мнением относительно причины случайного включения аппаратуры. <…> Я подтвердил согласие с мнением Георгия Львовича (Г.Л. Шнирман, начальник лаборатории Института химической физики, разработчик ПА. — Сост.). и в доказательство добавил, что обнаружил неисправность и на кабелях, подведённых к командному пункту.

Завенягин пожелал лично убедиться в справедливости моих слов, и я продемонстрировал Авраамию Павловичу способ проверки и наличие неисправностей. Завенягин по образованию был инженер и понял меня.

Он спросил, зачем я занялся проверкой кабелей — она не входила в круг моих обязанностей. На это я не без некоторого хвастовства ответил, что таково правило каждого инженера: обнаружил неисправность сосед, проверь — нет ли аналогичной неисправности и на твоём участке. <…> Мой ответ удовлетворил Авраамия Павловича: „Инженер Завенягин понял инженера Давыдова“, и он приказал поставить в известность о результатах проверки Ривелиса (И.Я. Ривелис, инженер-майор, руководитель работ по приборным сооружениям. — Сост.). <…>

Я разыскал по телефону Ривелиса и доложил об обнаруженных неисправностях кабелей. В ответ вместо благодарности услышал брань и заявление о том, что я не имел права проверять кабели. Стоявший рядом Завенягин услышал ответ Ривелиса, взял у меня телефонную трубку и предупредил Иосифа Яковлевича, что если в ближайшие дни кабельная сеть не будет приведена в порядок, то он, Ривелис, будет отдан под суд. Конечно же, кабели были быстро отремонтированы.

Думаю, столь резкий тон разговора Завенягина не только был продиктован происшедшим событием, а явился результатом многочисленных жалоб на Ривелиса, поступавших со стороны учёных“.

1953 год.

В.И. Жучихин: „…в подготовке к испытаниям водородной бомбы Завенягин тоже принимал участие. Как и прежде, не шумел, не ругался. Не то что Ванников…“.

С.Л. Давыдов: „…в день проведения первого воздушного взрыва (речь идёт об испытаниях в 1953 году, после термоядерного взрыва, новых типов атомных бомб, которые сбрасывались с самолёта. — Сост.). в аппаратную (командный пункт автоматики. — Сост.). приехал А.П. Завенягин, честно признавшийся, что моя молодость не позволяет ему целиком доверить мне такое ответственное дело. За это я ему впоследствии был искренне благодарен. Своим присутствием он избавил меня от крупных неприятностей.

Дело в том, что всё шло нормально до тех пор, пока самолёт не вышел на боевой заход. Оба мы, Завенягин и я, стояли с хронометрами в руках, слушая, когда за первым тональным сигналом последуют определённые программой чередования тонов. Вместо этого передача сигналов с самолёта просто прекратилась.

Мы в недоумении переглянулись, секундомеры остались незапущенными. Посовещавшись несколько секунд, приняли решение запустить аппаратуру „на авось“. Конечно, запуск не совпал со взрывом, и много аппаратуры сработало вхолостую.

Оказалось, что плохо проинструктированный штурман самолёта-носителя выключил электропитание звуковых генераторов. Не будь рядом А.П. Завенягина, мне пришлось бы оправдываться, так как полигон ВВС… начисто отрицал свою вину и даже представил фотоплёнку с записью всех сигналов. Пришлось предъявить и мне контрольные фотоплёнки.

Завенягин был возмущен позицией, занятой авиаторами, и обрушил свой гнев целиком на них“.

1955-й.

Ю.А. Романов: „В середине 50-х годов мне, ещё сравнительно молодому человеку (ведь я 26 года рождения), довелось участвовать в совещании, которое проводил Завенягин. Этим, единственным, эпизодом личного общения могу, не преувеличивая, похвастаться.

[Если вспоминать], при разработке термоядерного оружия долгое время [образчиком служило то, что основывалось] на уже известных принципах. Хотя они не сулили высоких показателей, перспектива выполнить [соответствующее] постановление правительства… в целом просматривалась как реальная, и отвечавших за [конечный результат] это, разумеется, подкупало.

Однако уже тогда появилось [нечто, отличавшееся новизной], и к идее, лежавшей в его основе, я имел непосредственное отношение: работая начальником отдела в подразделении, которым руководил Сахаров, хорошо знал проблему, по поручению Андрея Дмитриевича провёл [необходимые] расчёты… [и] понял бесперспективность [прежних решений].

Новый вариант хотя и базировался на не проверенных практикой научных положениях, зато обещал высокие выходные параметры.

Надо сказать, министр Вячеслав Александрович Малышев не одобрял, мягко говоря, попыток переключить внимание на [поисковую задачу] (её не было даже в планах) и жёстко требовал ускорить работы, по [утверждённой программе]. Кроме того, он обязал на время отпуска Андрея Дмитриевича Сахарова поручить мне оптимизационные расчёты первого варианта, освободив от всех других дел.

Но когда спрашивал меня, я упорно [стоял на своём]. Скажете, смело. Да нет. Просто на мне не лежал груз ответственности, который „давил“ на тех, кто в своё время предлагал, готовил и продвигал [изделия, олицетворявшие, по сути, идеи] термоядерного взрыва 1953 года. Я чувствовал себя свободнее.

В конце концов, учёным-атомщикам удалось добиться [правительственной директивы], позволяющей форсировать работы по другому направлению. [Она], если не ошибаюсь, [была подписана] спустя два дня после ухода Малышева, и на его преемника, А.П. Завенягина, легла ответственность за реализацию новой идеи.

Вот я и подошёл к эпизоду, о котором хочу рассказать.

На одном из совещаний, в мае 1955-го, Завенягин, выслушав мнения всех присутствующих, поставил вопрос так: надо „запустить“ укороченную схему [новинки]. Смысл в том, чтобы как можно быстрее проверить основные [„позиции“], а уже потом, [если отпадут сомнения, всеми силами быстро завершить начатое]. Параллельно же готовить к испытаниям и первый вариант.

В ноябре наше перспективное изделие было [взорвано]. Как мы и предполагали, результаты превзошли возможные характеристики первого варианта. Поэтому его испытаний уже не потребовалось.

(Не потому ли А.Д. Сахаров вспоминал: „[После испытаний водородной бомбы] Завенягин выглядел возбуждённым, как все, счастливым“.)

А если бы „второй“ дал осечку? Тогда, при отсутствии подготовленного, — срыв постановления правительства, что могло [повлечь выводы], не способствующие развитию техники. И неприятные скорее всего для исполнителей.

Авраамий Павлович всё это, предполагаю, мысленно учёл. Его молчаливая мудрость запомнилась мне, оставила чувство восхищения. На всю жизнь…“.

Но такое чувство рождалось не у всех и не всегда. Возможно, потому, что нередко смысл происходившего был скрыт от непосвящённых.

В.Ф. Дьяченко: „…он (А.Д. Сахаров. — Сост.). относился к обществу, власти и т. д. как к объективной реальности, данной нам, к сожалению, в ощущении. И умел гениально сочетать человеческий подход к отдельному человеку с научным — к обществу и его системам.

Как-то я попал на совещание в Министерство по плану испытаний „изделий“. Начальство — Курчатов, Завенягин — молчит и молчит, лишь два слова в конце — выбран самый дубовый вариант. Я потрясён такой „пнёвостью“, все удивлены. Все, кроме Андрея Дмитриевича. Он даже, кажется, доволен, как учёный, получивший экспериментальное подтверждение своих представлений“.

…30 октября 1961 года в 11 ч 32 мин над Новой Землёй на высоте 4000 метров была взорвана бомба мощностью 50 млн тонн тротила. Этот взрыв сверхмощной водородной бомбы попал в „Книгу рекордов Гиннесса“. В.Б. Адамский и Ю.Н. Смирнов, непосредственные участники разработки конструкции, а также испытания Н–50, писали: „ 50-мегатонная бомба военного значения не имела. Это был акт разовой силовой демонстрации, сопутствовавшей конкретным обстоятельствам политической кухни, „большой игре“ на устрашение между сверхдержавами“.

В.Б. Адамский: „История создания сверхмощной водородной бомбы восходит к 1956 г. Именно тогда А.П. Завенягин… предложил создать очень мощное изделие, и нашим коллегам на Урале было поручено это сделать. На свет появился даже корпус будущей бомбы. Но в конце 1956 г. Завенягин умер, и работа над изделием прекратилась. Бывший в ту пору начальником нашего главка Н.И. Павлов как-то заметил, что со смертью А.П. Завенягина умерла и эта его идея. Да и вообще она у нас никому особенно не нравилась, не выглядела привлекательной: попросту, больше „горючего“ — большая, мощная бомба. Даже не знаю, какая у Завенягина была политическая подоплёка. Быть может, прямолинейное техническое стремление к „расширению масштабов“.

Семипалатинский полигон „наградил“ Завенягина очередной дозой радиоактивного облучения. Неужели А.П. недооценивал его опасности? Или пренебрегал ею?

В.И. Жучихин: „Может быть, он рано умер, потому что съездил к центру первого взрыва. Он, Зернов и шофёр. На „Победе“. По свежим следам. Мотор из-за сильной радиации отказал, и назад они возвращались пешком.

Всех сразу же госпитализировали, продержали больше месяца. Там же, на „двойке“. У А.П. выявилось самое сильное поражение…“.

Если бы это был единственный случай! Нет же. Б.М. Малютов: „[Август 1953-го. Прошло всего] несколько часов после взрыва очень мощного изделия. Усомнившись в нашем срочном донесении о том, что железнодорожный мост, находившийся в 800 м от эпицентра, хоть и повреждён взрывом, но может быть без особого труда восстановлен, Завенягин А.П. решил лично удостовериться в этом.

Вечером, когда большинство групп, участвовавших в испытании, уже выехали с Поля, он вопреки существовавшим инструкциям, будучи в генеральской форме, выехал на Поле, добрался до злополучного моста, но автомашина, на которой он ехал, застряла в пыли, образованной взрывом, в зоне с высокой активностью.

Авраамий Павлович вышел из машины и стал ходить по Полю. Хорошо, что его увидел полковник Щетинин, возвращавшийся с Поля. Он немедленно подъехал к застрявшей автомашине и вывез Завенягина вместе с шофёром.

Все возвращавшиеся с Поля проходили через санпропускник. Попал туда без особого желания и Завенягин А.П. Одежда его и обувь были так сильно заражены, что все приборы зашкаливало. На просьбу начальника санпропускника снять и сменить одежду, бельё и помыться Авраамий Павлович ответил отказом.

Начальник санпропускника позвонил мне и стал спрашивать, как быть в создавшейся обстановке. Мой ответ был кратким: действовать в соответствии с инструкцией, никаких исключений ни для кого не должно быть, в том числе и для лиц с генеральским званием. Пришлось генерал-полковнику (?) подчиниться: снять свою одежду, помыться и одеться в солдатское бельё и одежду, имевшуюся в запасе на санпропускнике.

Позже вечером в тот же день Завенягин А.П. вызвал меня к себе в гостиницу. Идя туда, я думал, что опять будет нагоняй, хотя и не за что. Ошибся в предположениях: Авраамий Павлович, одетый в солдатское бельё, в хорошем настроении сидел за столом с Аветиком Игнатьевичем Бурназяном, заместителем министра здравоохранения СССР. На столе — бутылка коньяку, наполовину опорожненная (коньяк кое-кем рассматривался как средство профилактики от лучевой болезни). Никакого напоминания об инциденте на Поле и в санпропускнике не последовало — тем самым дал понять, что всё сделано правильно. Были даны только поручения на завтрашний день о более тщательном обследовании военной техники, подвергшейся действию взрыва“.

Г.И. Крылов: „Мне могут задать вопрос: неужели за десятилетний период моего пребывания на полигоне не было случаев нарушений правил безопасности, повлекших за собой неприятные последствия? Конечно, были. Излишняя бравада, пренебрежение опасностью, наконец, проявление элементарной недисциплинированности присущи нашему характеру. Случаев незнания обстановки у нас практически не было, тем более что несведущие люди более осторожны и аккуратны в соблюдении инструкций.

В 1953 году заместитель министра среднего машиностроения… Завенягин самовольно заехал в опасную зону. Он надеялся проскочить всхолмленный взрывом участок дороги, застрял и, естественно, получил некоторую, к счастью небольшую, дозу облучения. Комментарии, как говорится, излишни“.

Реальную степень воздействия радиации на здоровье А.П. мы точно не знаем. К тому же появлялись и явные домыслы.

В.Г. Газенко: „Мне доводилось слышать, что радиация стала причиной некоей шишки, которая была у Завенягина на голове. Ну, фантазии! Почитайте А.Д. Сахарова, его воспоминания, и всё „образуется“: после одного из испытаний, в 1955 году, „от ударной волны в штабе треснул потолок и обрушилась штукатурка“ и один кусок угодил Авраамию Павловичу. Сахаров видел, как „Завенягин растирал рукой огромную шишку на лысой голове“.

Лучевая болезнь, как причина смерти А.П., „тиражируется“ многими, включая Н.С. Хрущёва („…умер он, пострадав от облучения атомными зарядами“).

Возможно, „визиты“ в опасную зону подстегнули развитие болезней, о которых Завенягин не любил говорить. Однако не исключено, что проблемы со здоровьем начались раньше, ещё в 30-х годах.

И.С. Головнин: „Как-то Завенягин приболел и попросил отца посмотреть его. В „Берёзки“, где жило заводское и городское руководство, я поехал с ним на директорском „форде“. Прокатиться. Что лучше для десятилетнего мальчишки?! Увидел я Завенягина, когда он вышел провожать папу. Тогда Авраамий Павлович был молодым, коротко стриженным, слегка лысеющим. Он и располагал к себе, и в то же время держался сдержанно. Черты лица нерезкие, а взгляд — глубокий, вдумчивый, плотный. Оторвавшись от каких-то мыслей, он тепло посмотрел на меня, и мы ушли. Дома слышал, как мама спрашивала: ну, что там, как? Помедлив, папа ответил — общее переутомление, всё держит в себе. Просил не афишировать“.

А.Н. Воронкин: „30 апреля (1941 года. — Сост.). встретился с А.П. в его кабинете заместителя наркома внутренних дел. Он сильно изменился — растолстел, при резких и быстрых движениях проявлялась одышка. Я сказал, что мне не нравится его вид. Он на это ответил, что и ему не нравится, но что сделаешь, годы берут своё“. (Это в сорок-то лет! Правда, каких…)

Б.В. Брохович: „Однажды, будучи в командировке, Завенягин заехал к Анатолию Назаровичу Каллистову в Новосибирск, которого знал ещё по работе (дело было после войны, в 1945–1951 годах) директором электростальского завода № 12. Теперь же Каллистов руководил Новосибирским заводом № 250.

У А.П. был очень больной вид. Врач обнаружила воспаление лёгких и сказала, что дальше ехать нельзя, надо ложиться в больницу.

Но Завенягин от госпитализации отказался, сославшись, что у него всего лишь острый бронхит. Правда, врача с собой взял — сопровождать до Москвы.

Это похоже на А.П. и его отношение к себе, своему здоровью“.

А.М. Петросъянц: „Жаловался на здоровье. Но не на сердце. Очень любил тепло, часто кутался. Если в кабинете было меньше 22°, поднимал шум“.

Т.В. Табакова: „Когда А.П. был назначен заместителем Председателя Совета Министров СССР, ему выделили кабинет без комнаты отдыха. А надо сказать, меня предупредили, что он только-только перенёс тяжёлое заболевание, и для не вполне здорового человека такой кабинет не слишком подходил.

Но А.П. не ставил вопрос о замене кабинета. И только через некоторое время попросил поменять диван: на кожаном ему неудобно было лежать. А иногда, видимо, требовалось. И если он говорил: „Я хочу отдохнуть“, стелила всё, что надо, — подушку, одеяло…

Вид у А.П. был действительно болезненный. Лицо бледнее обычного, быстро уставал. Ложился отдохнуть даже тогда, когда работал в Совмине полдня.

Ходили, правда, упорные слухи, что Хрущёв собирался назначить А.П. Председателем Совета Министров, да вот здоровье… Если бы не оно…

31 декабря (1956 года. — Сост.). был свободный день, кажется воскресенье. В предшествующие дни я ничего особенного не заметила. И когда мне позвонили („Умер А.П….“), я очень удивилась: по крайней мере, несколько дней до этого он ни на что не жаловался, не болел. Хотя здоровье у него действительно было не лучшее, в санатории он не ездил. А в больницу его клали, но долго он там не задерживался. Иногда с недельку побудет дома…

Помню, однажды, уходя с работы, сказал: „Не отдыхаю я, наверное. И дома работаю… Как-то не получается отдохнуть“.

Последняя фотография А. П. Завенягина, 1956 год.
Последняя фотография А. П. Завенягина, 1956 год.
Причиной сердечного приступа, случившегося в ту ночь, называют стресс, вызванный некими событиями в высших эшелонах власти, которые якобы датируются 30-м числом.

М. Колпаков: „За город один он и уехал после трудного дня (на совещании были принципиальные разногласия с Никитой Сергеевичем Хрущёвым — оба горячились, нервничали). Острый сердечный приступ случился в ночь на 31 декабря.

Возможно, случись всё в московской квартире, обошлось бы.

Но врачи примчавшейся из Москвы „скорой помощи“ только констатировали смерть“.

В видеофильме „Унесённые революцией“, снятом Красноярской студией телевидения, говорилось: „По словам дочери Евгении Авраамиевны, последнему сердечному приступу отца предшествовало его последнее атомное сражение. Теперь уже с Хрущёвым. Тот требовал наземных испытаний атомной бомбы, а Завенягин увещевал, противился“.

А.Л. Львов: „30 декабря 1956 года Завенягин перенёс жёсткий стресс на очередном пленуме. За городом… был тяжёлый приступ стенокардии. Дочь, кандидат биологических наук, считает, что он умер от болевого шока“.

Но, по архивным данным, в тот день Пленума ЦК не было. Может, имелся в виду декабрьский, 1956 года, где обсуждались вопросы шестого пятилетнего плана, улучшения руководства народным хозяйством? Но, во-первых, он состоялся 20–24 декабря, а во-вторых, и это для нас важнее, на том пленуме Завенягин не выступал и никакой полемики с Н.С. Хрущёвым у него не было. Разве что два сравнительно безобидных эпизода.

Первый — когда Хрущёв задал вопрос министру чёрной металлургии А.Г. Шереметьеву.

Хрущёв. Тов. Шереметьев, сколько огненно-жидких шлаков мы получаем на тонну чугуна?

Завенягин. 40 процентов в Донбассе.

Шереметьев. От 600 до 900 килограммов.

Хрущёв. Вот два металлурга приводят различные данные. По-видимому около 600 килограммов, т. е. 60 процентов“ (А.П., выходит, не знает отраслевые показатели. Не хорошо-о-о-о.…).

А второй раз — когда министр [строительных материалов?] М.С. Суетин пожаловался.

Суетин. <…> Наш кирпичный завод в Глазове находится в ведении Министерства среднего машиностроения, но работает он в неполную свою мощность. Мы говорим — отдайте нам этот завод, мы будем полностью давать кирпич, которого у нас сейчас не хватает. Зачем нам новый завод, давайте мы этим будем пользоваться в полную мощность. А нам говорят — нет, этого невозможно сделать.

Хрущёв. Какие же товарищи так говорят?

Суетин. В частности, тов. Сербин, тов. Комаровский говорили в этом смысле.

Хрущёв. А ещё в каком смысле? До Завенягина дошли?

Суетин. …Пока ещё не дошли.

Хрущёв. Но Завенягин скажет то же, что и Сербии сказал.

Суетин. Я думаю, что мы можем целиком обеспечить то, что надо.

Хрущёв. Как, тов. Завенягин, я угадал?

Завенягин. Нет. Мне об этом неизвестно. Ко мне не обращались“.

(До правки авторского экземпляра у Завенягина было: „Нет, не угадали“. А.П. вычёркивает „не угадали“ и дописывает: „Мне об этом…“ Так, конечно, корректнее и ближе к сути дела.)

В обоих случаях ситуация нескандальная, без повышенных тонов и не имеющая никакого отношения к перспективам атомной отрасли.

Но представим, всё же поспорили. То и тогда резкость Н.С. Хрущёва вряд ли означала бы кардинальную размолвку, глубокое недовольство. В своих воспоминаниях Никита Сергеевич говорит об А.П. достаточно тепло, уважительно: „Честный был человек, с умением мог использовать свои знания и энергию. <…> Это был интересный человек и хороший работник. Он трудился на многих постах“.

Есть и косвенные свидетельства, что ничего экстраординарного не произошло. Те, кто видел А.П. 30 декабря, вспоминают…

А.М. Петросьянц: „Я виделся с А.П. в его последний рабочий день. Ничего особенного не происходило. Был он спокоен, ничем не расстроен. Не было ли какой „стычки“ с Хрущёвым? Право, не знаю. Но к Н.С. Завенягин относился хорошо. Тот знал А.П. ещё по Украине, и скорее всего это его дело — назначить Завенягина зампредом СМ“.

В.Г. Газенко: „В тот день, 30 декабря, у него, по-моему, никаких неприятностей не было, никуда его не вызывали, был на месте. В общем, тихо, спокойно…“.

А.П. Копытцина: „День был спокойный, нормальный. И уехал не поздно, часов в десять…“. „Домой не звонил“, — добавила Т.В. Табакова.

Но сердечный приступ сразил-таки Завенягина. А.Д. Сахаров тоже пишет и о нём, и о том, что „скорая“ приехала с опозданием“.

В.С. Емельянов: „Было начало пятого утра, когда меня разбудил стук в дверь. Вскочив с постели, я спросил: „Кто?“ — и услышал тревожный голос А.М. Петросьянца — одного из активных участников наших работ.

— Открой. — Я открыл. — Одевайся скорее. Поедем на дачу к Завенягину. Он умер.

Я как в трансе оделся, и мы поехали. Сидели молча. <…>

Мы приехали раньше врачей. Завенягин лежал в кровати. Казалось, он спит и сейчас поднимется“.

Рискнём высказать ещё одно предположение относительно того, что привело к трагической развязке.

Незадолго до Нового года А.П. и его супруга получили приглашение Н.С. Хрущёва прибыть на новогодний праздник 31 декабря в Георгиевский зал Большого Кремлёвского дворца. Вполне вероятно, Завенягин тянул до последнего, но 30-го всё же сказал Никите Сергеевичу, что его место и место жены за столом № 1 будет пустовать. Предсовмина не понял, отмахнулся… И, наверное, приказал: „Быть…“ Завенягин ещё раз извинился, но ответил так же твёрдо: „Не смогу…“

Если допустить, что накануне они успели и поспорить (а Хрущёв обычно не стеснял себя в чувствах и выражениях), то мы не сильно ошибёмся, предположив, как внутренне напрягся А.П., каких усилий ему стоило остаться „в рамках“.

Он не показал виду и вернувшись на работу.

Может быть, вообще не стоит развивать эту тему, искать какие-то доказательства… а согласиться с тем, что написал И.И. Новиков: „Титанический труд, который совершили Завенягин и Курчатов, другим не совершить и в десять жизней. Их жизнь завершилась рано: Завенягина в 56 лет, Курчатова в 59 лет. Они знали, что при том творческом накале, в котором они жили и поменять который на другой, более спокойный, никогда бы не согласились, предел близок. На похоронах Авраамия Павловича, после того как мы отстояли в почётном карауле, Игорь Васильевич сказал мне: „Теперь мой черёд — в следующий високосный год“, его взгляд был задумчив и ясен.

Они ушли из жизни только тогда, когда была завершена их жизненная задача — создана ядерная мощь страны; ушли с сознанием исполненного долга и хорошо сделанной работы. Их подвиг забыт не будет“.

А. П. Завенягин: страницы жизни. — М.: «ПолиМЕдиа»

Статьи близкой тематики:
Предназначение.  Н. А. Черноплеков.
«Научные восторги».  Академик М. А. Садовский.
Годы с Курчатовым.  Академик А. П. Александров.
Звезда Харитона.  Владимир Губарев.
Главный конструктор.  А. К. Чернышёв.
Академик Алиханов и советский Атомный проект.  Геннадий Киселёв.
Не позволял душе лениться.  Е. П. Велихов.
Глазами физиков Арзамаса-16.  Ю. Б. Харитон, В. Б. Адамский, Ю. А. Романов, Ю. Н. Смирнов.
«Я низведён до уровня «учёного раба…»  С. С. Илизаров.
На передовой научно-технического фронта.  Р. И. Илькаев.
Музруков.  Богуненко Наталья Николаевна. (главы из книги — весь файл — 600 кб.)
   По главам
Воспоминания.  Андрей Дмитриевич Сахаров. (весь файл — 400 кб)
    По главам
Становление гражданина.  В. Б. Адамский.
Ради ядерного паритета.  Ю. Б. Харитон.
А. П. Завенягин: страницы жизни.  М. Я. Важнов. (главы из книги — весь файл — 400 кб.)
   По главам
Лев и атом. Учёный, гражданин, мыслитель.
    «Он жил не между, а вместе с нами»
Академики Снежинска.  Владимир Губарев
Из неопубликованного. Воспоминания (главы из книги).  Михаил Александрович Садовский.
    Друзья и коллеги о Михаиле Александровиче Садовском
«Уфимский след» советской атомной бомбы.  Ю. В. Ергин

Белый архипелаг. (главы из книги)  Владимир Губарев.
Укрощение ядра. (главы из книги)  И. А. Андрюшин, А. К. Чернышёв, Ю. А. Юдин.
Ядерные испытания СССР (главы из книги).
О создании первой отечественной атомной бомбы.  Г. А. Гончаров, Л. Д. Рябев.
Как была решена атомная проблема в нашей стране.  М.Г. Первухин.
Оружие, которое себя исчерпало.  Л. П. Феоктистов.
Музей ядерного оружия.


Физика   Астрономия   Науки о Земле   Химия
Биология   Медицина   История   Социальные науки
Технология   Психология   Экономика   Разное
На главную страницу
       
Hosted by uCoz